Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 36)

— Обещаю. Только мне сначала надо сделать кое-что. Я быстро.

Он унесся. Гертвиг смотрел вслед и думал: может быть, в последний раз он видит сына. И сын тот и в самом деле почти взрослый.

Гертвиг отвернулся и уставился на георгины.

Йер шла по верхним этажам дома конвента и рассеянно разглядывала дым костров — привычная картина, малоинтересная.

Низ живота тянуло, а во рту стоял противный привкус. Она пальцами нащупала в подсумке выпуклый бок склянки — это дал брат Кармунд. Он сказал пить каждый раз после их встречи, медленно и ласково втолковывал, как это важно. Ей достаточно было того, что он просил, и первый свой глоток она влила в себя, даже не нюхая и неотрывно глядя в светлые глаза

“Дамская благодать”. Терпкий и вязкий травяной настой. Йерсене странно было думать, что она вдруг доросла — не так давно все это чудилось очень далеким.

Наверное, подумала она, брат Кармунд просто прав: она всегда была взросла не по годам. И в этом — тоже.

Йер различила звук шагов — кто-то спешил. Она без интереса отвела глаза от окон — для того лишь, чтоб увидеть Йергерта.

Он был какой-то суетной, но очень собранный и важный. Деревянный тренировочный меч кончиком почти касался пола, и мальчишка нес его со странной горделивостью. Ей это не понравилось.

Она замешкалась. Вокруг стояла тишина и было пусто — вряд бы здесь кто-нибудь еще прошел, и это ее смутно взволновало.

Йер знала, что мальчишка не упустит случай и прицепится. И помнила, что он не отомстил еще за ту их стычку — не случалось встретиться одним. Не просто так: она привыкла быть внимательной и избегать его.

Пока она раздумывала, он увидел ее, оживился. Почему-то даже улыбнулся. Двинулся навстречу бодрым и прыгучим шагом. Она ясно осознала — не к добру.

Вот только не ждала, что он, не останавливаясь и не медля, словно в продолжение нового шага. рубанет ее мечом.

Дерево гулко отскочило ото лба, и Йер за вспышкой боли даже не разобрала, как оказалась на полу. Гудела и пульсировала голова, а на виске зудел ручеек крови. Она тронула его и с глупым удивлением уставилась на красноту, как будто не могла понять, что это и откуда. Только лишь затем опомнилась и подняла глаза.

— Нашел! — победно объявил довольный Йергерт и наставил меч на кончик ее носа. — Думала, что я забуду?

Она промолчала.

— Помнится, ты в рыцари хотела? Так я покажу, как настоящий рыцарь должен драться — не словами, а мечом!

Он замахнулся снова, но Йер вовремя шарахнулась и принудила себя рассмеяться.

— А, так вот в чем дело. Ты смирился, что непроходимо туп, и притащил аж меч, раз без него не можешь ничего?

Она готовилась сорваться и бежать при первой же возможности. Перед глазами слабо плыло каждый раз, как резко двинется, а руки все тянулись, чтобы утереться, но она отлично знала, что нельзя: чуть отвлечешься — он ударит.

— Дура, это просто деревяшка! Ну да на тебя и этого достаточно.

Он бил без всякого предупреждения и даже без замаха — так его учил брат Бурхард — и Йер из-за этого не успевала ничего. Лишь руку кое-как подставила, и то ключицу обожгло, и боль горела там и там, и ныли они в унисон, противно и тягуче.

И лишь тут ей стало в самом деле страшно. Что-то она разглядела в нем, что напугало — он не просто не шутил, была в нем странная решительность. Йерсена понимала: он не остановится, не перестанет.

Не выжидая больше, она бросилась бежать.

Ее догнал тяжелый удар по спине, что уронил на тут же сбитые колени, и она едва успела дернуться, как взвыла — Йергерт намертво вцепился в волосы.

Она впилась ногтями ему в руку — со всей силы, как могла, и на мгновение он даже отпустил, но лишь затем, чтобы перехватить ее за шею локтем.

“Ну теперь мечом хоть не ударит” — промелькнуло в голове, и в тот же миг мальчишка со всей силы ткнул ее в живот невыносимо острой рукоятью. Во рту стало горько от плеснувшей в горло рвоты. Она не могла вдохнуть. Лишь дернулась разок, другой и осознала вдруг: не выйдет. Он сильнее.

Она широко раскрыла лезущие из орбит глаза и рот, какой не издавал ни звука — и вдруг разрыдалась с громким спазматичным скулежом.

От безысходности. От унижения. От ужаса.

Мальчишка придушил ее сильнее, а она забилась как могла отчаянно. И вдруг он ойкнул, взвыл и отпустил — она потом лишь поняла, что по случайности впилась ему в бок тощими острыми пальцами.

Едва почувствовав свободу, она кинулась вперед, не глядя и не понимая, куда убегает.

Он догнал.

Дернул за руку, швырнул в угол и встал перед нею в точности на расстоянии длины меча. Не убежать.

Он ничего не говорил. Не улыбался даже. Смотрел диковато, жутко и почти безумно. Меч занес как будто медленно, а она вжалась в стену и молила Духов, чтобы слиться сейчас с кладкой, провалиться сквозь нее, исчезнуть — что угодно.

Но меч опускался вопреки молитвам. А она могла лишь отвернуться и подставить спину, голову закрыть и чувствовать, как выступающий хребет жжет болью раз за разом. И лишь тогда, когда дышать ей стало нечем, она поняла, что все кричала и кричала. И ей оставалось только сжаться на полу в комок — скулящий, воющий и сотрясаемый ударами и всхлипами взахлеб.

Крик начал превращаться в сип, когда мальчишка наконец замедлился — устал. Йерсена мельком глянула из-под руки, и в этот миг они столкнулись взглядами. Его — спокойный почти до безумия и ее собственный — мокро блестящий в окружении опухших красных век.

Она не знала, что он разглядел в ее глазах, в их рыжине, но он как будто испугался — отшатнулся, даже руку опустил. Но после кинулся вперед лишь яростнее — это что-то не должно было существовать. Должно быть потому на сей раз он не рубанул наотмашь, а прицелился, чтоб уколоть точно туда — в этот горящий широко раскрытый глаз, где его силуэт дрожал в белесом блике. Мальчишка подался вперед, чтоб навалиться со всей силы, со всем весом.

Меч ударился так сильно, что все лезвие надвое расколола трещина, а кончик разошелся на волокна. Рукоять выбила мальчишке воздух из груди, и он жадно пытался сделать вдох. Лишь только когда это удалось, он понял: меч попал не в глаз, а в стену, и теперь неторопливо занимается посередине пламенем. Чадил темный дымок.

Йерсена завороженно смотрела на огонь. Только в последний миг она смогла махнуть рукой и отвести этот удар — на кончиках дрожащих пальцев до сих пор плясали искорки.

Она, не веря, подняла ладонь, чтоб рассмотреть их. Йергерт смотрел вместе с ней. И время будто замерло, пропал даже шум крови в потерявших восприимчивость ушах. И только огоньки плясали. Жили.

Йерсена запоздало поняла: вот то, о чем она молила Духов долгими годами.

Из всех возможных случаев, когда оно могло случиться, именно сейчас: когда она отчаялась достаточно, чтоб обратиться к брату Кармунду, но он не сделал еще ничего, чтоб у нее осталось хоть подобие надежды, что все было сделано не зря.

Слезы, что текли и без того, вдруг сделались обиднее и злее, позади глаз словно закрутился спазм. Что это, как не издевательство?

Она ответила себе сама: всего-то жертва.

Как ей Йотван и сказал, во имя службы Духи пожелают многое отнять. Она не стала ждать и отдала сама, и знала теперь точно: они не хотят ни просьб, ни лент, ни обещаний. Только жертв. И лишь за них дают что-то взамен.

Она взглянула на мальчишку уже по-другому. Неожиданно спокойнее. Он вздрогнул. Снова будто испугался, стеганул ее мечом не глядя и понесся прочь — а отскочившая прочь половина лезвия ударилась о пол и прогорала до конца.

Йерсена знала: на сей раз он испугался не ее. Себя.

Чума в тот год будет терзать уже не слишком-то зеленокаменный Лиесс до первых холодов. Крыши укроют копоть и зола, и зелень почти перестанет пробиваться — только серость, чернота и бурые лохмотья тут и там.

Изожранный болезнью город будет оживать небыстро. Люди не готовы будут верить, что мор отступил. Еще сложнее будет распрощаться с его беспощадными порядками: непорицаемое мародерство по соседям еще долго будет процветать, насильники почти что не таясь заходят по домам, и все непререкаемо запомнят: в такие времена не остаются безнаказанными добрые дела. А там уж снег укроет баррикады и кострища.

Во всяческом квартале можно будет отыскать ферда́мт — дом проклятый и изувеченный людскими суевериями. Любой, кто вздумает зайти, убьется или покалечится, и обходить их будут еще долго, потому что у бурмистра будет слишком много других дел, чтоб с ними разбираться. Фердамты не спасти — лишь разобрать и перестроить или сжечь. И многие сгорят.

К весне на улице оттает много трупов и еще гораздо больше поплывут вниз по реке. С теплом и солнцем прямо среди мостовых взойдет трава, забывшая вес башмаков.

Затем же оголтелый страх заменит столь же оголтелое веселье: город будет жрать до пота, срать до слез, разврат и пьянство завладеют улицами. Вместе с ними понесется целая волна срамных болезней, и немало падут жертвами своей же похоти. Вот ведь ирония: перетерпеть и голод, и чуму и помереть из-за того, что умудрился позабыть, как хер держать в штанах.

Но все-таки город сумеет возродиться и оправиться.

Оправится и замок. Сколько-то полусестер и полубратьев голода не выдержат, а с ними же и несколько детей. Облатов с рыцарями будут кормить до последнего — те уцелеют все. Чума перешагнуть ущелье так и не сумеет.