Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 14)

— Ну может хоть лицом она в твоих племянников?..

— Что там лица того? Грязища, кости и глаза… Я пригляжусь еще, конечно, только, думается мне, все это без толку. В мамку могла пойти — и обсмотрись тогда. Но я другого не могу понять: ну нагулял ее кто из племянников с какой-нибудь селянской девкой — пусть. Только кольцо-то для чего им оставлять?

— Может, решил, что отыскал любовь всей жизни — и оставил перстень.

— Фамильный? Я тебя прошу, таких безмозглых у нас не рождалось. У них, то есть, — поправилась она, неловко поджимая губы. Уж слишком непривычно говорить о собственной семье, как о чужих, как о еретиках.

Йотван смолчал. Мог бы сказать, чтобы следила за словами и не оговаривалась при других, но она знала и сама.

Йегана тоже не спешила еще что-то говорить. Закончила с косой, небрежно перекинула за спину. Солнце опустилось ниже — луч теперь бил Йотвану в глаза. Он по привычке заскреб бороду: пусть вшей повывели, но струпья до сих пор надоедали зудом.

Скрипнула дверь и покачнулась. Заглянул мальчишка, чуть неловкий, но серьезный и ужасно важный.

— Вы извините, настоятельница, не хотел мешать! Ризничий повелел записку передать.

— Давай сюда.

Он юркой тенью шмыгнул через комнату и поспешил назад — в проеме только пятки промелькнули. Ему смотрели вслед.

— Гертвигов сын, — вздохнула настоятельница. — У меня на попечении сейчас. Старается, из нидерветов чуть ли не выпрыгивает… Слышал, что там?

— Слышал, что Гертвига живым приволокли.

— Приволокли. Только вот он такой живой, что лучше б мертвый, Духи да простят меня. Вельга с него на стену лезет, а мальчишке достается так, что, вот, его ко мне пристроили, в приют, лишь бы подальше. Платить они, конечно, не платили, но гонять его стараемся поменьше.

— Гертвига ведь как раз под Линденау взяли? — вспомнил Йотван.

Он тихо радовался, что не заходил проведать его в госпитале. Тогда, перед войной, юнец был славный, только вспоминать те дни Йотвану не хотелось: не просто так сбегал из них в месиво боя.

— Угу. А после протащили через половину Полуострова, собрал все их застенки. А ведь такой был славный паренек… — словно специально повторила его мысли настоятельница. — Ну да увидишь, чего от него осталось.

Йотван лишь головою покачал: не слишком-то хотел он это видеть. Порою служба Духам обходилась дорого, а некоторым — даже чересчур. Он не любил смотреть на тех, кому пришлось платить полную цену.

— Ну ладно уж, чего теперь, Южные Духи б это драли… — Йегана вяло отмахнулась. — Скажи лучше еще раз, как ту девку звали?

— Йерсена… а, ты не про то. Йерра, как будто, если ничего не путаю.

— Ну имя-то как будто наш…

За дверью что-то хлопнуло и скрипнуло.

Йотван нахмурился и выглянул — мальчишка, в наглую подслушавший, смотрел во все глаза, а чуть опомнился — и прочь понесся, точно ветром его сдуло.

— Подслушивал, стервец.

— Услышал про отца небось… О Духи. — Йегана в утомлении потерла лоб. — Ему бы лучше этого не слышать, но чего ж теперь… Ладно, пошли уже, потом с ним разберемся.

Йотван замешкался на миг, подумав, не спросить ли как здесь его дочь. Какая она выросла, как тут живет… Но не решился начать этот разговор.

И они медленно пошли во двор. Оттуда уж тянулась целая процессия, что поднималась в горы по тропе, подсвеченной огнями — где-то настоящими, где-то магическими. Их череда сияла между скал, мерцала и указывала путь.

В другие дни жители замка не ходили в горы к вечеру и не тревожили их обитателей после заката, но нынче почитали память тех, кто не вернулся с Полуострова.

Должно быть, перепуганные множеством людей, горные твари не показывались и не лезли. Порою чудился случайный силуэт в тенях: то тонкий стан изящной малахитницы, то крупная фигура копши, то промелькнувшие во тьме уголья глаз — но их заметить можно было только краем взгляда, а стоило чуть присмотреться — они исчезали без следа.

Тропа вилась среди камней, где-то взбиралась на них, точно на ступени, и убегала вверх по узкому ущелью, пока не поднималась на плато с полянкой, рощицей и еще круче нависающими скалами.

Здесь-то и высилось толстое дерево, что выбрали могильным — среди других, какие выбирались до того. В его корнях покоилось немало тел орденских слуг, в почти опавшей кроне проступали ленточки по каждому ушедшему — с годами эти ленточки не истлевали, сохраняемые Духами в их мудрой милости.

Детям рассказывали, что поляна эта выбрана недаром. В далекой древности, де, именно на ней Западный Йехиэль повесил ленточку по брату, что остался служить горной госпоже — и именно то древо первым выбрали могильным люди, строящие замок.

Теперь, впрочем, в корнях всей рощи оказалось столько мертвецов, что не найти ни дерева того, ни первой ленты — да и не искали. У каждого лежало тут достаточно родных и близких, чтобы был повод подняться по тропе.

К этому времени жрецы уж приготовили поляну. Смеркалось; факелы рвались на режущем горном ветру, а жреческие балахоны путались в тенях и пропадали. Листья летели вниз.

И снова осень, думал Йотван. Новая. Очередная. Он думал, что она покажется другой после ставшей привычной хляби Полуострова, но осени все были одинаковы.

Йегана отыскала мужа взглядом и пошла к нему. Брат Мо́нрайт кивнул Йотвану, заговорил с женой.

Сегодняшняя церемония была как раз для вот таких, как эти двое — два сына их в Лиесс не возвратились. Новости это были старые, и по ним будто бы давно отгоревали, но Йотван все равно не стал подглядывать за тем, как горбится всегда прямая и невозмутимо гордая спина приютской настоятельницы, за тем, как рыцарь, держащий лицо, сжимает ее руку среди складок ткани — ее подол и его черный плащ перемешались. Прежде, чем отвернуться окончательно, он разглядел, как Монрайт поднял полу и накинул на плечо Йегане — орденский толстый ватмал защищал от ветра хорошо.

Словно назло, взгляд следом натолкнулся на другую пару. Вельга ловила шаль, что норовила улететь с усталых плеч, и одновременно держала Гертвига — тот, тощий и полуседой, стоял кривой и еле держащийся на ногах — подъем не дался ему без труда.

Йотван поежился и отвернулся поскорей, но мысль его опередила — он подумал, что, быть может, в следующий раз Вельга придет сюда повесить ленточку по мужу.

И много было их таких — пар сломленных и наконец позволивших себе не прятать свое горе, и одиночек, каким не с кем было это горе разделить. Почти приятно было отыскать в толпе макушку Кармунда, гладко прилизанную даже на ветру; этот стоял спокойный и невозмутимый, как всегда. Немудрено: терять-то было некого и не из-за чего переживать.

Устав от этого всего, Йотван решил, что лучше бы разглядывать Верховного Магистра. Тот, пожилой, но еще крепкий и здоровый, как скала, стоял среди ландмайстеров из малого капитула. По их сигналу жрецы вынырнули из теней и с вязким, навевающим тоску напевом потянулись ближе к древу.

Рыжие отсветы огней легли на складки, треугольниками осветили лица, скрытые под капюшонами. Вперед вышел верховный жрец.

Все мигом смолкли, перестали перешептываться и топтаться, замерли, подняв глаза, и даже ветер улетел вдаль по ущелью и затих, чтоб в абсолютной тишине верховный жрец запел.

Величие и ужас всех ритуальных песен в том, что пусть никто, кроме жрецов, не знал слова древнего языка, без них все понимали. Без них щемила сердце застарелая тоска — и твоя собственная, и совсем другая, древняя, пришедшая из глубины веков; без них мелодия и эхом отдающийся напев объединяли множество разрозненных людей, разбившихся на пары и на группы, воедино. И вот уже не ты один стоишь на продуваемом плато, не ты один скорбишь — вот все вы, как один, единые в своей печали и потере — не личной, Орденской. Не ты лишился близкого — Орден утратил верного слугу, Духи — последователя.

И голоса жрецов, звучащие теперь единым хором, окунали в это чувство с головой, топили в нем, но вместе с тем не отпускали и не оставляли, чтобы потом, когда уж ночь займется над горами во всю силу, и взойдет растущая луна, когда затихнет эхо голосов и черные хламиды потеряются во тьме, все, вдруг лишенные страшного, но чарующего наваждения, смогли вздохнуть и отпустить свои потери.

Да, многие не возвратились с Полуострова, и их тела сгниют в омытой кровью еретической земле, может, непохороненные и рискующие возвратиться вершнигами. Но по ним всем Магистр на ветвь повесил ленточку, единую на всех, специально для того расшитую — и лента эта сбережет память о них и об их жертве для всех тех, кто спустя много лет придет сюда почтить своих ушедших.

И потому и боль потери тоже будет здесь, совьется меж корней толстого дерева и будет смирно ждать до Дня Поминовения — но никого не потревожит в остальные дни.

По крайней мере в это верилось в тот миг, когда под затихающий речитатив хвостики ленты в первый раз плеснулись на ветру.

Глоссарий

Да́нцкер — оборонительная башня, сильно выдвинутая за периметр замка и соединенная с ним высоким переходом. Чаще всего строились над реками или другими источниками воды и использовались в качестве туалетов.

Дом конвента — основное здание в орденском замковом комплексе, представляет из себя самостоятельную крепость. Чаще всего четырехугольное, с внутренним двором.

Ри́зничий — в рыцарском ордене: должностное лицо, заведующее одеждой.