Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 10)
Ожидала подвоха от Акимова, ведь десятиклассники по-прежнему занимались с нами. Но от него тоже ничего. Просто пару раз посмотрел на меня с другого конца бассейна долгим непонятным взглядом, не более. Ни комментариев, ни намёков. Зато Мон отыгрался за всех. Его мерзкие пошлые шуточки стали еще более откровенными и грязными. От одного его взгляда мне хотелось вымыться с хлоркой.
Кстати, интересный факт: Акимов на уроках физры в бассейне больше не появлялся ни разу. Вообще. Я уже к тому времени знала, как ему удается все это проворачивать. Его дед был ооочень большим человеком вообще во всей Новосибирской области, но предпочитал жить в родном городе. Естественно, спонсировал школу баснословными суммами. Поэтому его внуку было можно всё: не ходить на уроки, свободно мотаться на сборы, игнорировать физру. Любые привилегии.
Сообщения от придурка всё еще приходили. Но сильно реже. И, честного говоря, уже не то чтобы пугали, а скорее просто бесили. Он меня так за все время достал, что я подумала: «Да что бы он ни сделал – уже без разницы». Тамара меня третирует и так. В школе меня не особо любят и так. Мой класс вообще меня терпеть не может и так. Поэтому мне уже, често говоря, было сильно параллельно, что и когда учудит Акимов.
В конце февраля Тамара, наконец, вернулась из декрета на работу бухгалтером в крупной фирме. Отец всё-таки дал добро. Это значило, что ей чуть меньше теперь было до меня дело. Как и до ее собственной маленькой дочери, кстати. Не то чтобы она вообще о Мире не заботилась, это не так. Просто процент времяпрепровождения с ребенком сократился. По-прежнему, Мирой все же больше занималась я. А еще мачеха возжелала, чтобы уже теперь трехлетняя Мира пошла… на фигурное катание. Я искренне считала, что рано. Отец по телефону тоже говорил, что надо подождать. Но Тамару было не переубедить. «Она должна развиваться! Я в её годы уже гимнастикой занималась!»
В итоге водить Миру на эти «занятия», которые, положа руку на сердце, пока были просто вознёй на льду под присмотром тёти в спортивном костюме, стала я. По вторникам и четвергам, вечером. Серьезное катание с четырех лет начиналось. Мира же пока только хохотала, падая на лёд. Но ей нравилось.
Как-то в середине марта мы пришли на очередную тренировку, а на льду, кроме малышни и нашего тренера, был… Акимов. Он вяло что-то втирал и показывал группе ребят постарше, видно было, что ему смертельно скучно. Парень заметил нас. Его взгляд скользнул по мне, потом по Мире. И он, чёрт возьми, снова отсалютовал. Двумя пальцами от виска.
Урод конченый.
Мы с сестрой чуть задержались после занятия. Мира была в тот день какой-то особенно неугомонной: не хотела снимать коньки, потом не желала надевать зимний комбинезон. В итоге мы остались в раздевалке одни. Когда я в очередной раз пыталась завязать на кривляющейся сестре шапку, свет резко вырубился. Абсолютная, кромешная темнота.
Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.
Я до смерти боюсь насекомых, а Мира панически боится темноты. Она даже спит только с ночником, иначе – истерика до посинения. Если спит в моей комнате или с Тамарой – ночник все равно обязателен. Мачеху это бесит невероятно, но тут даже она бессильна.
И Мира… Мира начинает дуриком орать темноте раздевалки. Не просто плакать – реветь навзрыд. Пронзительно, истерично, захлёбываясь. Я в панике вслепую шарю по сумке, ищу телефон, чтобы включить хотя бы фонарик. Руки трясутся. Уши, какжется, заложило от ора. Нахожу телефон, включаю фонарик. Свет от него даже чуть слепит. Но Мира не успокаивается. Она бьётся в моих руках, кричит: «Яя, страшно!»
Я быстро, наощупь запихиваю вещи в сумку, беру ребенка на руки и вываливаюсь из раздевалки в коридор. Там свет есть. Хм, интересное кино… Прислоняюсь к стене, присаживаюсь на корточки, пытаясь успокоить сестру, глажу по спинке, бормочу что-то. И краем глаза вижу – в дальнем конце коридора скрывается чья-то спина в синей куртке.
Акимов.
Мразь. Тварь. Гнида безмозглая.
Мира понемногу успокаивается, но в раздевалку возвращаться наотрез отказывается. В итоге я одеваю её прямо в коридоре. Вызываю такси до дома. Время ожидания – 10 минут. Мы садимся на лавочку в фойе, я всё ещё трясусь от злости, зато Мира, вроде, уже забылась.
Наблюдаю, как Акимов медленно выходит из-за угла, натягивая куртку и собираясь уходить.
Что-то во мне щёлкает. Ярость, чёрная и кипящая, перевешивает весь страх перед ним. Это уже не про меня. Это про Миру. А за неё я готова убивать.
– Мира, посиди тут секундочку, – прошу я, подводя её к сидящей рядом маме девочки, которая ходит в одну группу с моей сестрой. – Простите, присмотрите, пожалуйста, минутку за ребенком.
Женщина кивает, улыбаясь, а я отхожу недалеко. И иду к парню. Он стоит у расписания занятий, копается в телефоне. Подхожу сзади, встаю на цыпочки, хватаю его за капюшон куртки и резко дёргаю на себя.
– А-аргх! – он охает от неожиданности, чуть не роняет телефон. Оборачивается, глаза лезут на лоб от удивления и понимания того, кто это сделал. – Эй, ты офигела?! Руки убери свои!
Я не отпускаю. Держу так, что на его сдвинутом в сторону капюшоне белеют костяшки моих пальцев.
– У тебя вообще совести нет? – выдыхаю я. Голос дрожит, но не от страха. От ненависти.
Он пытается убрать мою руку, но я вцепилась в него мёртвой хваткой.
– Я сказал, отпусти! Иначе я тебе такое устрою, что…
– Да мне уже плевать, что ты устроишь! – перебиваю я, повышая голос. – Ты что, не понимаешь? Какого чёрта ты выключил свет?!
Он на секунду замирает, обводит меня тяжелым взглядом с головы до ног, а потом на его лице привычно расцветает та самая, гаденькая, самодовольная ухмылка.
– Решил, что шляры любят темноту. Разве нет?
– Придурок! – я толкаю его в грудь свободной рукой. Его глаза сужаются. – У меня трёхлетняя сестра! Она до смерти боится темноты! Она билась в истерике! Ты это слышал?!
Ухмылка Акимова медленно сползает с лица. Остаётся… ничего. Пустота.
– Ты можешь подкладывать мне в карманы хоть медведок, хоть скорпионов! – продолжаю я, тыча ему в грудь пальцем. – Можешь издеваться надо мной как угодно! Можешь свои дебильные сплетни с Викулей плодить! Мне пофиг! Я привыкла. Но если ты тронешь мою сестру… – шиплю и делаю шаг вперёд, заставляя его отступить, – …я тебя сама, своими руками, придушу. Понял?
Он тупо смотрит на меня. Молчит. В его чёрных глазах, обычно едких, читается что-то странное. Не злость, не желание меня унизить. А какая-то… усталая безысходность? И смирение…
Акимов медленно кивает.
Я не понимаю…
Не говоря ни слова осторожно берёт мою руку, сжимающую его капюшон. Его пальцы тёплые и сильные. Не отрывая взгляда от моего лица, очень аккуратно, СЛИШКОМ АККУРАТНО разжимает мои пальцы один за другим. Потом разворачивается и уходит. И все это в абсолютном молчании.
Стою, как идиотка, с трясущимися руками, и смотрю ему вслед. Сердце бьется неистово. Я что только что дала отпор Акимову? Кто я такая и куда делась забитая всеми Ярослава?
Вау, кажется, я не такая уж терпила смиренная…
Когда мы с Мирой выходим на улицу, в приложении приходит уведомление, что такси уже подъезжает. А еще вижу Акимова, который стоит в стороне, у стены комплекса и курит. Пялится в нашу сторону.
Мира снова начинает капризничать. О боже, трёхлетки и их кризисы – это испытание.
– Мира, я не могу взять тебя на руки, – говорю я, показывая на сумку с коньками, рюкзак и пакет. – У меня только две руки, а не десять. Тебе нужно идти ножками.
– Не-е-ет! – заводит она, упираясь.
– Мира, тогда, чтобы освободить мои руки, придётся оставить твои коньки прямо здесь, на крыльце. Они же тебе так нравятся. А какая-нибудь другая девочка их заберет и будет кататься.
В ответ только новая порция рёва.
Я уже вымотана до предела.
– Мира, такси сейчас уедет. Нам придётся ехать на автобусе. И переться еще и до остановки. Пойдём уже в машину, пожалуйста.
– Не хочу-у ножкааамиии!
– А хочешь мы потом зайдём в магазин и я вытяну тебе игрушку из автомата?
Даже это не работает. А обычно на сестру такая уловка действует безотказно. Она упёрлась: «Только на ручках!»
Капец. А такси уже на месте. Наверняка капают деньги за ожидание.
И в этот момент, когда я уже готова тащить Миру за капюшон по снегу, её на руки берёт… Акимов.
Он поправляет на ней капюшон и опускает задравшуюся курточку, смотрит на меня поверх её головы.
– Где такси? – спрашивает он абсолютно обычным, слегка скучающим тоном.
Теперь уже Мира притихла, разглядывая незнакомого ей парня. Мы с ней меняемся ролями, и уже я начинаю истошно орать:
– Отпусти её сейчас же! Не смей трогать!
Акимов даже бровью не ведет.
– Я сказала, поставь мою сестру сейчас же!!!
Он закатывает глаза, одной рукой при этом держа Миру, а вторую выставляет вперед, слово останавливая меня.
– Че ты орёшь, дура, – спокойно говорит мой мучитель. – Ты же сама её пугаешь.
И… чёрт. Он прав. Мира глядит на меня испуганно, губы уже дрожат. Я вообще никогда при ней не кричу. Не могу себе позволить. И не стала бы повышать голос на маленького ребенка. К тому же дома у нас крики по Тамариной части. Так что эта вакансия занята.
– Яя не дура! – вдруг заявляет, надувая щёки, Мира тому, кто держит ее на руках.
Акимов смотрит на неё и… о боги… улыбается. Нормально, по-человечески. Не своей кривой ухмылкой Джокера, которую он обычно дарит мне. Просто обычно и мягко улыбается малышке.