Ната Чернышева – Шел трамвай (страница 2)

– А были наводчики, – со смертельной ненавистью сказал, будто плюнул, старый мастер. – Фашистам указывали, куда бить. Одну такую Полиной звали, вторую не помню, да и первую бы уже забыть. Идейные. Свободы всё хотели, уж им немец прописал бы свободу! – и в беседу вклепались, не отодрать, непечатные определения.

Да. Предатели – это плохо. Во все времена предатели – это очень плохо. Надя не стала спрашивать о судьбе тех двоих. Она ясна была и так.

Весной, со слов Петровича, в Город прилетели ласточки, и снова пошёл трамвай. Жизнь продолжалась, несмотря на войну. Девушка слушала старого мастера и снова видела сквозь прикрытые веки далёкие улицы блокадного времени, жителей, радовавшихся звонку проходящего мимо вагона, птиц, доверчиво вьющих гнёзда под крышами зданий. Сон наяву оказался настолько ярок, что в душу словно бы дунул тот, давний, несущий страшные железные запахи ветер. Всё-таки мы тогда выстояли. Выстояли…

Из музея Надя уходила поздно. Снег прекратился, оранжевое небо мохнато нависло над головою: вскоре метель продолжит свой стремительный ледяной танец, но пока стояла глухая, ватная тишина. Тренькнул за спиной звонок, Надя машинально посторонилась, пропуская, и только потом удивилась, да ведь уже очень поздно, кому понадобилось, причём не в парк, а из парка. Конечно, никакого вагона позади не оказалось. Но в лицо вдруг пахнуло машинным теплом, прокатило по рельсам тёмным ветром и ворота начали медленно раскрываться…

Надя стояла, не в силах вздохнуть от внезапного ужаса. Пошёл снег, крупный, круглыми шариками, мокрый. Девушка отёрла дрожащей рукой лицо, и наваждение исчезло: ворота стояли закрытыми, шелестели по проспекту редкие машины.

Она успела на последний рейс сорокового маршрута. Старый одиночный ЛМ-68, салон – ледяной гроб, ни одна печь не работает, и никого, только усталый кондуктор дремлет на своём месте, сунув в толстый шарф отмороженный нос. У кабины было чуть теплее, пристроилась на первом сиденье.

– Тебе куда? – крикнула водитель через полуоткрытую, подпёртую ломиком, дверь.

– Сердобольская, – ответила Нина коротко.

– Понятно.

Вагон тронулся с места и резво пошёл вперёд, набирая скорость. На остановках – никого, можно лететь мимо, ведь единственный пассажир назвал конечный пункт своего путешествия. Кадетская линия, Тучков мост. Тёмная, бликующая ночными огнями речная ширь, накосо вросший в скобки нагнанных ветром волн ливневой снег, непогода, непогода, «так-так», – перестук колёс под подрагивающим полом, – «так-так»… Надя уронила голову на грудь и забылась в тяжёлой дрёме.

То ли слова Петровича задели сильнее, чем показалось, то ли собственные мысли загнали в круг, но снилась Наде вымороженная зима с глухим рокотом артиллерийских разрывов, замёрзший вместе со своими пассажирами трамвай, вставшая подо льдом река и собственные худые руки, вытягивающие из чёрной лунки ведёрко с водой…

– Сердобольская, приехали!

Надя рывком подняла голову, потёрла ладонями лицо. Заснула, надо же. Замёрзла…

– Спасибо…

Родная парадная встречала гриппозным теплом, затхлым запахом старого жилья, вопросительным «Мяу» подвальных сидельцев.

– Эх, вы, – сказала им Надя, остановившись.

Неудачный район. Крупные круглосуточные гипермаркеты далеко, а здесь лишь мелкий магазинчик и пара ларьков, и все они в половину первого ночи закрыты, нечего даже мечтать. Чем зверей покормить? Кажется, в холодильнике стоял начатый пакет молока… Но девушка так замёрзла и устала, что выйти за дверь квартиры ещё раз попросту не смогла бы – не хватило бы ни воли ни сил..

– Ну, пошли, – кивнула она кошкам, не особо надеясь, что они услышат.

Проскрипела на всю парадную дверь. Мимо ног метнулись чёрные тени – одна, вторая… надо же, сообразили! Надя положила сумку на комод, сняла обувь и, не раздеваясь, прошла на кухню. Разлила по блюдечкам молоко, покрошила хлеб. Погрела озябшие руки о батарею, краем глаза наблюдая за гостями. Чёрные, страшные. Мамаша и два отпрыска. У одного из котят – белые лапки, второй чисто чёрный, в мать.

Внезапно Надя поняла, что отдала всё молоко кошкам, и весь хлеб им же, а себе ничего не оставила. Два яйца и хвостик колбасы – это лучше на завтрак, наверное… А сейчас не хочется ничего, даже горячего чаю.

Завтра – законный выходной, так что в постель и спать, спать, спать… Но кошкам надо будет как-то выйти… Надя не придумала ничего умного, кроме как приоткрыть входную дверь и подпереть её тапочком. Сняла пальто, повесила на крючок. И силы закончились. Еле-еле добрела до постели и рухнула в неё. И, прежде чем окончательно провалится в небытие, почувствовала тяжесть на животе: кошка.

– Ну, и куда? – еле ворочая языком, спросила девушка. – Ты же подвальная. Ты же грязная. С блохами!

Кошка топталась, жмурила бессовестные глаза и тарахтела на полной громкости.

ГЛАВА 2

Солнце светило сквозь тяжёлые старые шторы, наполняя комнату бордовым сиянием. В луче, пробившемся сквозь щель между половинками полотен, танцевали пылинки. На кухне негромко ворчало «Авторадио», весёлые голоса ведущих, затем пошла иностранная ретро. Abba, кажется. Привычно такали напольные часы в коридоре. А ещё совершенно умопомрачительно пахло свежесваренными пельменями и чесночным соусом на сливочном масле. Почти как в детстве… На миг показалось, будто вернулись обратно старые дни, и снова десять лет, и вот сейчас войдёт мама, сдёрнет одеяло и весело скажет: «вставай, лежебока…»

– Вставай, лежебока!

Голос, правда, не мамин…

– Саша…

Сестра. Саша старше на семнадцать лет, успешна, красива, сильна. Но у неё свои взгляды на мир, и мириться с теми взглядами непросто. Легче было бы, если бы Саша оставила Надю в покое и забыла о самом её существовании; при Сашином образе жизни, вечной занятости, сыновьях-охламонах, со вкусом мотающих родительнице нервы, собственной сети кофеен по всему городу оно не так уж и трудно. Но сделать этого Саша не может. И каким-то мистическим образом появляется в жизни Нади именно тогда, когда младшей приходится особенно туго…

Сама Саша объяснить этого не в состоянии даже себе. Ей непонятно, почему надо немедленно перенести, а то и вовсе отменить деловую встречу, – себе в убыток! – или развернуться на трассе, или подорваться в середине ночи, чтобы проведать сестру. Но она никогда не давит интуитивное предзнание. Переносит, отменяет, разворачивается, бежит. И успевает. Всегда успевает вовремя.

Что Саша пережила, увидев перед собой приоткрытую дверь в квартиру сестры, знала только она одна. Криминальные хроники наблюдала не только в телевизоре, вполне себе представляла их не по сериалам о бандитском Петербурге и улицах разбитых фонарей. Но в последние несколько лет всё как-то унялось, разрулилось, ушло, кому бы понадобилось, без угроз, без каких-либо предварительных телодвижений по шантажу, запугиванию и прочему такому же? Значит, залётные. Значит, случайность. Значит…

Но сестра спала мёртвым сном уставшего запредельно человека, а то тощее, септическое, что изгваздало грязными лапами белый пододеяльник, за смертельную угрозу посчитать было нельзя…

– Иди умывайся. И садись ешь.

Вода из крана шла холодная. На улице минус, несмотря на солнце, трубы остыли, соседи разошлись с утра на работу. Теперь пока прогреется… Наде жалко было лить воду просто так, и она взялась умываться холодной. Холодная вернее сгонит сон, и вообще…

В стаканчике для щёток стояла новенькая зубная паста «Рокс», на полке – шампунь, мыло ручной работы с запахом арбуза, – новинка сезона, ещё какие-то баночки, надо думать, с кремом. Надя не раз выговаривала сестре, пыталась вернуть деньги, не особо, правда, представляя, сколько всё это может стоить. Саша ничего не хотела слушать, а то поливала раздражённым матом, уши отваливались. Нет, Надя сама знала все эти слова, но всё же слушать их неприятно, не говоря уже о том, чтобы выражаться самой.

К пельменным запахам добавился сигаретный, «Казначей». Да. Саша могла позволить себе выбирать, и выбирала.

Пельмени оказались великолепны, соус тоже. Кошки, отмытые до хрустального блеска, урча, трудились над фаршем в мисочках, на всех, и на мамаше, и на мелких, красовались противоблошиные ошейники. Надя заметила длинные царапины на руках сестры: без потерь не обошлось. У Саши жили в её огромном доме лысые сфинксы, со страшными чёрными мордахами, ушами, как у летучей мыши, и складками по всему телу. Про себя Надя считала, что грех издеваться над животными, выводя подобные породы, но в чужом монастыре свои порядки не устанавливают.

– Восемь лет уже прошло... да, восемь, – говорила Саша, стряхивая пепел. – С ума сойти, правда? А как будто вчера...

Надя не возражала против Сашиного курева, всё же не «Прима» Петровича, но запах табака не одобряла. Опять квартиру неделю проветривать…

– Странно так получилось, – задумчиво продолжала Саша, стряхивая пепел. – Мама же не болела ничем! Крепкая была... для своего возраста. Я думала, она ещё лет двадцать проживёт! Живут же люди и девяносто, и сто...

Надя молчала. В тот день мама была весёлая, очень весёлая. Время высушило плоть, наградило частыми морщинами лицо, но по какой-то странной прихоти пощадило голос. Как мама пела! Как она пела, любой мог позавидовать. Вот и в тот день она тоже много пела. Ничто не предвещало беды...