Ната Чернышева – Шел трамвай (страница 4)
– Обкатать бы, – озабоченно говорил мастер, осматривая МС-4.
– Давайте я, – вызвалась Надя.
Петрович долго смотрел на неё, словно сомневаясь, стоит ли доверять столь важное дело девчонке. Качал головой, жевал губами. Потом сказал со вздохом:
– Давай. Пришло твоё время…
Потом, вспоминая этот день, Надя поняла, что всё Петрович знал. От начала и до самого конца… Но тогда пресловутое шестое чувство ни о чём не предупредило её.
Ладонь на рукоять контроллера. Второй рукой потянуть верёвку, поднять пантограф. Пошёл, пошёл упругий ответный отклик, чёткое, но не передаваемое словами чувство – Машина приняла нового водителя. Если бы не приняла, стоило бы задуматься, а надо ли лезть. Надя помнила вагон, отказавшийся с нею работать – ЛВС-86, чей водитель ушёл на больничный. Разрядом по пальцам – н-на! Слабеньким, но всё же. И острое ощущение неприязни, хлестнувшее душу больнее электротока. Надя тогда всё же не ушла сразу, посидела немного на водительском кресле, надеясь, что своевольный трамвай передумает и возьмётся за ум. Не передумал. Не взялся. Так и стоял на запасных, пока не вернулся его человек.
Смейтесь, если смешно! Но Надя не просто верила, что у каждой машины в парке был свой характер вместе с душой, Надя – знала. И была уверена, что каждый хороший водитель тоже знает. Просто говорить об этом было не принято. Зачем говорить, если всё ясно и так?
«Ты очеловечиваешь свои железки, – не раз выговаривала ей Саша. – Так нельзя!»
А жить сплошной выгодой – можно? Можно, Саша во многом жила именно так. Но Сашина жизнь Наде не нравилась.
Петрович с лязгом откатил ворота. Старенький МС4, поскрипывая, пошёл по рельсам, из уютного тепла ангара в холодную подмёрзшую тишину зимнего вечера. На ходу вагончик. На ходу!
Парковый двор внезапно растянулся в бесконечность. Улицы, улицы, улицы, снег, морозное солнце, мутным диском смотрящее сквозь металлическую дымку, люди… Рельсы, рельсы, победный звонок, эхом пружинивший от застывших в смертной тоске домов. Острый, ванильный вкус давнишней зимы, и снова люди, мосты, застывшая подо льдом река, люди на льду… ещё что-то…
Надя пришла в себя в ангаре, прямо на полу. Вдохнула запахи старой краски, смазки, прогретого электродвигателя. Привычные родные запахи, с тревожной ноткой пороха, железа и крови…
– Сомлела, – осуждающе выговорил Петрович, убирая старую газету, служившую ему веером. – Бывает…
Надя села, потёрла лицо, – руки дрожали. Потом встала. Сказала:
– Пойду я домой, наверное…
– Обожди, согрею тебе чаю…
Чаю. Надя знала старый заварник с отбитым носиком, заварник, который не мыли уже лет… дцать, и покрывавшая его изнутри корка из флаваноидов придавала чаю особенный вкус. Пить, впрочем, чай, заваренный по рецепту Петровича, мало кто рисковал. А Наде вдруг стало совершенно всё равно. Её трясло, душа просила согреться. Самый лучший чай это тот чай, который есть, так?
В подсобке стояло уютное тепло, бормотал черно-белый, в деревянном ещё корпусе, телевизор. Сверху на телевизоре развалился рыжий музейный котяра Штепсель, свесил пушистый хвост на полэкрана и оглушительно мурлыкал, перебивая звук.
– Бездельник, – беззлобно обругал кота Петрович, но гнать не стал.
Вскипятил на одноконфорочной плитке чайник, заварил по всем правилам свежий чай. Подал Наде большую горячую кружку, куда кинул четыре кубика рафинада, а писк «мне столько нельзя!» был им жестоко проигнорирован.
– Пей, – коротко бросил он, и Надя пила, обжигаясь, чёрный, безумно вкусный, сладкий чай так, будто напиток был божественным нектаром.
– Скажите, – неожиданно даже для себя самой, спросила Надя, – вы ведь знали хорошо мою маму?
– Знал, – коротко ответил старый мастер.
Надя ждала.
– Стержень в ней всегда был, – коротко ответил Петрович. – Стальной. К молоденьким стажёрам строга была, но строже всего спрашивала с себя самой. Ты – похожа на неё. И с каждым годом сходство лишь увеличивается.
Для Петровича это была невероятно длинная речь, Надя оценила. А потом вдруг подумала… испугалась собственной мысли… а потом подумала снова. Может, это он –отец?
Надя долго рассматривала старого мастера, исподтишка, стараясь, чтобы он не видел её назойливого взгляда. Потом подумала, что всё же навряд ли. Петрович не бросил бы своего ребёнка. Не позволил бы расти своей дочери в полном неведении насчёт родного отца. Давно рассказал бы. Даже если бы мама взяла с него страшную клятву держать тайну, восемь лет назад мамы не стало. Не год назад, не полгода, – восемь. Рассказал бы.
Значит, не он.
***
Надя переходила дорогу, от трамвайного музея через Средний проспект к остановке. Удобно отсюда уезжать сороковым маршрутом, как раз почти к самому дому подходит вагон. Час поздний, но ещё не глубокая ночь; мимо несутся машины, вьётся за ними сухая метельная позёмка. Не сказать, чтобы сильно холодно, по ощущениям – минус пять, но после тёплого нулевого крошева воздух насыщен мелкими морозными колючками, недолго простыть, если не прикрывать лицо ладонью.
На середине дороги снова на разум сошло затмение. Звуки заглохли, отдалились, ещё сильнее сгустилась тьма. И оттуда, из далёкой дали проспекта пошёл, пошёл бесшумно и от того особенно жутко старый трамвай с деревянным корпусом. Ближе, ближе… Тьма, просвеченная прожекторами, хищно клубилась вокруг него, и надо было отойти в сторону, чего уж там, не отойти – отбежать. Но ноги словно примёрзли к дороге, не получалось не то, что сдвинуться с места, не получалось нормально вдохнуть. Призрак приближался, неотвратимо и медленно, лицо водителя – белое бледное пятно… Надя вдруг узнала, узнала его – мама! Но не в последние годы, какой запомнилась она с самого детства, а с давних фотографий, где Вере Аверченко едва исполнилось двадцать, юное, гладкое, знакомое до боли, до нервной дрожи лицо…
– Мама! – крикнула девушка, бросаясь вперёд. – Мамочка!
Мама неспешно погрозила ей пальцем: не ходи по путям, малышка, это нехорошо.
– Мама! Мамочка!
Ветер выбил из глаз отчаянные слёзы, проморгавшись, Надя увидела, что мамин трамвай исчез, как и не было его, а по рельсам мчится, отчаянно трезвоня, обычный красно-белый рейсовый ЛМ-99-АВН, он же «пчёлка», шестого маршрута. Девушка закрыла глаза, силы покинули её окончательно, и провалилась в беспамятство.
Очнулась рывком, в чужих тёплых руках. Её костерили, на чём свет стоял, уши сами собой сворачивались в трубочки:
– Жить надоело, коза драная? – непечатные определения. – Так пойди и повесься в туалете! – непечатные пожелания, что ещё следовало с собой сделать в том туалете. – Не впутывай в свои проблемы других! – и снова по этажам.
– Простите… – пролепетала Надя, вставая. – Так что-то… Голова вдруг закружилась…
Опёрлась ладонью о бок трамвая, и тот отозвался привычным теплом. Свой, из пятого парка… а вообще странно, «пчёлки» пятого вроде бы по шестому маршруту не ходят… Где-то была авария, прошла замена?
– Скорую вызвать? – сменила водитель гнев на милость.
– Не надо… А вы в парк? Я бы с вами…
– Куда тебе?
– На Сердобольскую…
– Да ты же Надька Аверченко! – вдруг узнала её водитель.
– Ага, – кивнула Надя, вспомнить имя своей спасительницы она почему-то не сумела, и стало вдруг до слёз стыдно за собственную дырявую память.
– Садись, поехали…
Тучков мост. Камменностровский проспет. Торжковская улица, Сердобольская. Парк…
Оранжевый свет фонарей танцует на летящем сквозь ночной мрак снеге. Под мост, мимо уснувшей шиномонтажной станции… Сухо шелестит мимо шальная машина. Сверху доносится протяжный стон опоздавшей электрички, «так-так-так» – быстрый перестук колёс по рельсам, звук удаляется, стихает минуты три. Гремит навстречу сорок восьмой трамвай, старая одиночная «машка», ЛМ-68М. Водитель – Ленка Карпова, ровесница, вместе пришли восемь лет назад на стажировку, поднимает в приветствии руку.
Надя помахала подруге в ответ. И поспешила к светофору.
Ещё одни сутки провалились в прошлое безвозвратно.
Надо давно уже не считала уходящие дни.
ГЛАВА 3
Что можно подарить человеку, который может купить себе всё? Ну, почти всё. Саша двадцать восьмого декабря праздновала день рождения. Звала отметить, обещала гостей, танцы, весёлую программу. «А то всё киснешь среди своих ржавых громозек!»
Загородный дом заранее вызвал у Нади дикую тоску. В прошлый раз – летом, кажется, – Саша тоже что-то праздновала, невозможно было отказаться, пришлось терпеть. Дом у Саши – полная чаша. Двухэтажный, с оформленным по последнему писку ландшафтной моды двором. Внутри всё сверкает, сияет – самое современное, самое трендовое, не дешёвой стоимости. Надя чувствовала себя там коровой на льду. Слуги опять же. Эти… горничные… как у какой-нибудь герцогини. Сама бы справилась, спасибо, но неловко гнать человека, которому платят зарплату за то, что он тебя обихаживает. А ну как девушку премии лишат? Или ещё что-нибудь, штраф там какой-нибудь. В прислуги идут не от хорошей жизни, к тому же, Надя однажды слышала, как Саша распекала накосячившего в чём-то – в чём именно, девушка не разобралась, – садовника. Она ничего не сказала сестре, в чужом доме свои порядки не наводят, но осадок остался.
Ты знаешь, что кто-то всецело от тебя зависит, и этим беспринципно пользуешься. Нехорошо.
Надя понятия не имела, каково это, управлять большим коллективом, хоть в рамках своего бизнес-проекта, хоть обслуживающим персоналом, назначенным вести дом и за домом ухаживать. Не знала, что в отношения «я плачу, ты работаешь» нельзя вмешивать желание выглядеть в глазах работника хорошо; разные это категории совершенно, разные. И работу надо самолично проверять, не без этого. И наказывать рублём тех, кто работает хуже, чем мог бы. И тех, кто пытается тебя обмануть тоже. Не будешь жёсткой, не проявишь в нужное время нужную толику твёрдости, – прогоришь. И не только с домашней обслугой.