Ната Чернышева – Дочь княжеская (страница 1)
Ната Чернышева
Дочь княжеская
ПРОЛОГ
За окном истошно заорала курица.
– Ы-ы, – простонала Христинка, натягивая на голову подушку, – в суп тебя, заразу, в суп!
Подушка не спасла: остервенелое "кудах-тах-тах" долбило по мозгам с яростью перфоратора, добравшегося до железной арматуры в бетонной стене. Христинка села, запустила подушкой в сторону окна. В сон клонило со страшной силой, но чёртова курица не унималась. Снесла яичко, не простое, а золотое! Куриную её душу в потроха…
Христинка обречённо нашарила смартфон на тумбочке, посмотрела время. Пять утра! Летом! Вторую подушку на голову и – спать, спать, спать, провались оно всё.
В дрёме плавно покачивало, как на волнах, когда заплывёшь подальше от берега, ляжешь на спину и смотришь в небо, жмурясь на солнце. И, кажется, будто ты совсем одна во всём этом необъятном просторе… пока не пронесётся мимо на обезумевшем скутере какой-нибудь опьяневший от активного отдыха турист.
Сон, на то и сон, чтобы смешивать в одну кучу несмешиваемое. По волнам видений поплыла одинокая тонкая скала, почему-то на деревянной лодке, как парус, а за лодкой распускалось прямо на воде огромное море осенних хризантем удивительного синего оттенка. Выдвинулся из-за горизонта громадный корабль с гигантскими вентиляторами в корме… откуда-то из потаённых уголков памяти всплыло заумное название 'газотурбинные установки'… и ощетинившийся колючей сиреневой сетью защиты берег… но вслед за первым кораблём появлялись другие, перемешивая море и небо в единый грохочущий вал… и вал катился, катился и катился, подминая под себя пространство и время… А потом сон наконец-то зашёл в тупик и умер.
Христинка раскрыла глаза, всё ещё ощущая всем телом страшный гул из уходившего сна. Но она уже видела, что потолок белый, а над окном в уголку сплелась сама собой тоненькая паутина, слышала, как над крышей дома чертит белую полосу высотный лайнер, а нос вбирал восхитительные запахи, влетавшие в полуоткрытую дверь.
Бабуля печёт оладьи. Пышные, ноздреватые оладьи на козьей простокваше, с мёдом и сметаной. Сон как рукой сняло. К оладьям полагались чёрный кофе с молоком и домашнее варенье из чёрной смородины. И как тут спать дальше, спрашивается?
Христинка села, потёрла лицо. Зеркало трельяжа укоризненно отобразило заспанную растрёпу с намятой о скомканную наволочку щекой. Трельяж был строгой, солидной вещью, – иные в бабушкином доме водились только на кухне, как-то: новый холодильник, новая печь с модной керамической поверхностью и тонкий жк-телевизор. На кухонном гарнитуре "времён Очакова и покоренья Крыма", телевизор смотрелся особенно сюрно.
Нос не подвёл: на столе ждала горка тёплых оладьев и две плошки, одна со сметаной, другая с мёдом. Большая стеклянная миска радовала глаз крупной клубникой. На печи стояла здоровенная алюминиевая чаша с будущей пастилой из прошлогодних, вынутых из подвала, яблок.
– Проснулась, засоня? – бабушка строго поглядела на Христинку поверх очков-половинок. – Этак всю жизнь проспишь!
– Доброго утра, бабулечка, – Христинка обняла старую женщину, потёрлась щекой о её щёку. – Я тебя очень люблю!
– Ну, ладно, ладно… телячьи нежности… не маленькая уже, – ворчит бабушка, но ворчит именно для порядку, без раздражения или злости. – Садись ешь, чайник стынет.
Бабуля у Христины, надо сказать, замечательная. Из тех, кому возраст не помеха. Она никогда не носила платков и бесформенных платьев, не сворачивала седые волосы в неряшливый узел, не хоронила себя заживо в бесконечных разговорах с соседушками о саванах, гробах и прочих прелестях свежевырытой могилы. Соседки очень любили копить "похоронное" приданое и долгими летними вечерами собираться на лавочках, обсуждая это самое приданое. Христинкина же бабушка в этих беседах не участвовала. Она предпочитала жить здесь и сейчас, причём так, чтобы каждый день проходил не напрасно.
Больше всего бабушка любила цветы и вязание крючком. Вязала, кстати, потрясающие вещи. Продавала, дарила всей улице на всякие праздники. Красивые салфетки, одежду для малышей, всякие подстаканники-абажуры-кашпо. К весне подарила Христинке вязаное пальто, например. Ни у кого из подружек такого не было!
Вот и сейчас, рядом со стынущей чашкой кофе, лежал журнал по вязанию, а за стенами веранды томились в ящике саженцы полосатой, сиреневой, фиолетовой, красной и белой петунии. Саженцам предстояло украсить собой пирамидальную клумбу, с любовью обустроенную перед фасадом дома.
Христинка подцепила оладушек, макнула в сметану. Вку-у-усно!
– Стеф катер купил, – сообщила она с набитым ртом. – Умээс шестьсот крузэр. Вещь!
Бабушка отложила журнал и внимательно посмотрела на внучку. А та стала, захлёбываясь словами, рассказывать, какая замечательная штука – свой личный катер, и какой Стеф умница, что купил.
Стеф, он же Стефан Леониди, доводился Христине двоюродным дядей по матери. Высоченный красавец, два метра с кепкой, отслужил в своё время в десанте, выучился на инженера-программиста. Светлая головушка, как часто отзывались о нём учителя. Неплохо устроился в какую-то заграничную фирму, по специальности. О доходах не спрашивают, но судя по расходам, зарабатывал прилично. Настолько, что этим летом прикупил целый морской катер!
– А сегодня мы на Парус пойдём, шашлыки жарить. Тёть-Соня позвала, чтоб я за мелкими присмотрела…
Перспектива смотреть за мелкими отпрысками Стефа Христину, надо сказать, не особо прельщала. Мелочь пузатая, двойняшки-трёхлетки сопливые. Но – катер! Но – шашлыки на пляже возле знаменитой скалы Парус! И Олег. Олег там точно будет, он ведь тоже приехал к родичам на "лето-у-моря", как и Христинка приезжала к бабушке когда-то. Последние лет одиннадцать Христина прописалась в Геленджике постоянно, чтобы не мешать работать родителям. Так это называлось, не мешать. Она не была дурой, всё понимала, но если родные люди тебя вот так бросают, то… Не будем о грустном, лучше подумаем об Олеге. Да и не помнила она своих родителей. А вот Олег…
Олег – это Олег. Греческий профиль, тёмные волосы, смешные веснушки, Раммштайн и неизменный облупленный скейт, грозный враг узких геленджикских улочек. Олег занимался скейтингом серьёзно, походя выдавая такие штуки, какие только по ящику увидишь, у каких-нибудь спортсменов.
Трудно сказать внятно, что такого в Олеге особенного. Но факт, что Олежка – младший брат тёти Сони, а не Стефа, то есть, не кровная родня, факт этот сердце грел, что скрывать. Грел!
– Парус? – как-то осторожно переспросила бабуля. – Сегодня?
Надо сказать, Аглая Митрофановна море не очень-то жаловала. Странноватое дело для коренного жителя курортного южного города, хотя, если вдуматься, что странного? Курортники приезжают и уезжают, а ты здесь живёшь. В любую погоду. Да, и зимой тоже…
Бабушка, к примеру, никогда не водила Христину на пляж, даже когда девочка была совсем маленькой. Предпочитала поручать это родичам, тому же Стефу хотя бы. Бабулин дом замыкал собой улицу и с самой верхней веранды бухту, конечно же, было видно. Синяя полоса у горизонта, отчёркнутая волной берегов: – Толстый Мыс слева, Тонкий Мыс справа, а между ними – ровная далёкая гладь открытого моря. Аглая Митрофановна часто сидела на этой веранде в любимом кресле качалке, рядом с цветником, устроенным с большим вкусом и знанием. Сидела именно спиной к морю, вязала, подталкивала босой ногою котят, обязательно прыгавших на шевелящуюся, "живую", нить…
– Ага, Парус, – кивнула Христинка, макая оладушек в мёд. – Бабуль, отпустишь?
Сам вопрос был формальностью, бабушка, всегда отпускала Христину. С одним только условием: внучка ставила в известность куда, с кем идёт и когда планирует вернуться. Если задерживается, значит, обязательно должна позвонить и предупредить. Не такая уж и страшная плата за свободу, если вдуматься…
– Нет, – коротко выдала бабушка и снова уткнулась в журнал.
Христинка поперхнулась кофе. Как это "нет"?! Как это так?
– Бабуля… – начала было она возмущённо.
– Море неспокойное, – получила ответ. – Сиди уж дома…
– Чего оно не спокойное? – возмутилась Христинка, хватая из кармана смартфон. – Вот! Геленджик, погода… Вот! Плюс тридцать, ветер – полтора, вода – плюс двадцать три!
– Скала Парус, – сухим академическим тоном выговорила Аглая Митрофановна, – находится рядом с Прасковеевкой.
– Да пожалуйста! – Христинка быстро набрала новый запрос. – Прасковеевка, ясно, без осадков, плюс двадцать шесть, ветер – метр…
Бабушка поставила локти на стол, сцепила пальцы, положила на пальцы подбородок. Внимательно смотрела. Христинка не сразу оценила взгляд, но когда до нее дошло, умолкла на полуслове.
– Сон мне был, – неохотно сказала бабушка. – Нехороший… Не хочу рассказывать, чтоб не сбылся. Очень нехороший сон, да еще с четверга на пятницу. Ты уж поберегись, посиди дома недельку, родная.
– Недельку? – взвыла Христина. – Недельку?! Да Стеф послезавтра уже в Турцию уезжает!
И Олег вместе с ним. А вернутся только в середине лета.
– Поела? – спросила бабушка, не слушая. – Пойдём, поможешь мне нитки разобрать. Одной парой рук не управиться…
Бабуля надумала связать огромное покрывало-плед. Крючком. Узором "брумстик". Для чего надо было сделать нить толщиной не в одну стандартную, какой эта нить получалась на заводе, а в две. То есть, размотать весь клубок, сложить нить пополам и смотать снова. А поскольку узор ещё получался и цветовым тоже, то клубков было, на минуточку, двадцать штук!