Настя Орлова – Ультиматум бывшего мужа (страница 4)

Словно не было этих четырех лет, словно я снова втянута в орбиту Покровского.

— Вина? — спрашивает он, беря в руки бутылку, которая уже стояла на столе, когда я пришла.

Наверное, мне стоило бы отказаться. По многим причинам. Но алкоголь обычно придает мне смелости, а она мне сейчас ох как сильно нужна.

— Да, спасибо.

Я наблюдаю как Роман наливает в бокал красное вино и подталкивает его ко мне. Потом опускает бутылку обратно и наливает в свой стакан воду.

— Ты не будешь?

— Я за рулем.

— А еда? Ты ведь ничего не заказал, — говорю с подозрением.

— У меня был деловой ужин до того, как ты пришла. Я уже поел. Впрочем, если бы я знал наверняка, что ты не струсишь в последний миг и действительно придешь, я возможно оставил бы место для десерта.

Я делаю небольшой глоток, ощущая пряную терпкость на языке. Я не знаток вин, но чувствую, что это — очень хорошее и очень дорогое. Впрочем, ожидать от Покровского чего-то другого и не следовало.

— Спасибо, что согласился встретиться, — выдавливаю из себя и замолкаю. — Я понимаю, что ты не обязан был это делать.

— Ты моя бывшая жена, — он выразительно приподнимает бровь. — Мне любопытно, почему вдруг тебе понадобилась аудиенция спустя четыре года абсолютного молчания.

— Это сложно объяснить.

— Вряд ли сложнее того, что ты уже сделала, — иронизирует он. — Уверен, позвонить мне было последним из того, что ты хотела.

— Так и есть! — огрызаюсь я, раздосадованная его самоуверенностью. — Я бы скорее умерла, чем позвонила бы тебе, но…

Я замолкаю, не в силах признаться, что пришла сюда из-за денег. Когда-то я в сердцах кричала ему, что мне не нужен ни он сам, ни его богатство. Представляю, с каким удовлетворением он услышит от меня мольбу о финансовой помощи.

— Но? — напирает Покровский.

— Обстоятельства сильнее меня.

— И какие же это обстоятельства?…

Мне приходится выдержать паузу, потому что официант приносит мой салат. Я беру вилку, накалываю на нее кусочек огурца, но не ем. Признание висит надо мной грозовой тучей, не позволяя насладиться ужином. Зато я делаю еще один глоток вина.

— Мой брат Андрей попал в серьезную аварию, — выпаливаю я, потому что чувствую, что оттягивание момента истины ничего не решит. — У меня нет денег на его лечение, а без него он с большой вероятностью останется инвалидом в восемнадцать лет. А еще на него подали в суд. Поэтому я пришла… Я ничего не взяла у тебя при разводе и не просила все четыре года. Но сейчас я в безвыходной ситуации. Кроме тебя, мне не к кому пойти.

Покровский выслушивает мою сбивчивую тираду, не сводя с меня изучающих глаз, а когда я замолкаю, пьет воду. Словно не понимая, как мучительно для меня ожидание его ответа. Или, наоборот — понимая это слишком хорошо…

Молчание затягивается.

Я чувствую, как вся напрягаюсь, как расправляются плечи и прогибается спина — словно что-то или кто-то сзади тянет меня за лопатки. Похолодевшие пальцы сжимаются на вилке с такой силой, что будь она из менее прочного материала, обязательно бы погнулась. Я цепляюсь за нее так, будто от этого жалкого блестящего куска металла зависит моя жизнь.

Моя — нет, а вот жизнь Андрея, действительно, зависит.

Время тянется вязко, как патока, а я все жду приговора. Молюсь, чтобы Покровский вынес его поскорее, и одновременно отчаянно боюсь, что ответом будет категоричное, лишающее надежды "нет".

Глава 5

Липкий страх прилипает к коже, ползет под ребра и поднимается к горлу, затрудняя дыхание. А сердце колотится так громко, что я боюсь — его слышу уже не только я, а половина ресторана.

Неизменно непроницаемое лицо Покровского не позволяет угадать его мысли, ни взглядом, ни движением не выдает того, что услышанное хоть как-то его зацепило. Я почти не сомневаюсь, что его ответом будет отказ, я лишь гадаю, в какой форме Покровский его подаст — в насмешливо-ироничной или обронит в привычной для него презрительно-холодной манере "это не моя проблема".

Ожидание и неизвестность невыносимы. Хочется, чтобы все поскорее закончилось. Любая реакция. Любой ответ. Лишь бы не это молчаливое равнодушие, за которым может скрываться все, что угодно.

В отличие от меня, нетерпеливо ерзающей на стуле, бывший муж никуда не торопится. Он нарочито медленно ставит бокал с водой обратно на стол и только потом, наконец, поднимает на меня глаза.

Смотрит долго, пристально, пронзительно. Словно раздевает до костей. Словно хочет довести меня до ручки.

— Сколько тебе нужно? — спрашивает спокойно.

Даже буднично. Как если бы я пришла просить у него денег на новое платье или шубку.

Я честно называю сумму, озвученную в частной клинике, одновременно сгорая со стыда и испытывая робкую надежду, что он пойдет мне навстречу.

— Это большие деньги.

— Для меня — огромные. Для тебя, полагаю, не настолько, — отражаю я воинственно.

Я всегда завожусь, когда он разговаривает со мной таким тоном — спокойным и рассудительным, словно с маленьким ребенком.

Уголки губ Покровского чуть-чуть приподнимаются, признавая мою правоту. Для него эта сумма — на неделю бытовых расходов, не более. Для меня же — годы работы и экономия на всем.

— Ты знаешь меня, Влада. Я бизнесмен. И я не раздаю деньги направо и налево… — он делает выразительную паузу, от которой мое сердце сжимается в предчувствии чего-то нехорошего. — Без уверенности, что я получу что-то взамен.

О, вот мы и подошли к самому главному! Торг. Бизнес. Я была права, а Катя ошибалась. Покровский не даст мне ничего, потому что мне нечего ему предложить. Не думаю, что он позарится на нашу с Андреем крошечную квартиру.

— Мне нечего тебе дать, — говорю прямо. — У меня есть небольшая цветочная студия, но вряд ли тебя заинтересует подобный малоприбыльный бизнес. Еще есть квартира, но…

Бывший муж задумчиво трет подбородок, разглядывая меня с нечитаемым выражением на лице.

— Меня не интересует ни твой бизнес, ни квартира. Но думаю, тебе надо поесть прежде, чем мы продолжим, — говорит внезапно.

— Продолжим что? Ты хочешь откормить меня, как бедного гуся, которого потом убьешь, чтобы забрать его печень?

— Я не поклонник фуа-гра, — впервые за вечер Покровский улыбается почти естественно.

— Зато ты поклонник изощренного вида пыток.

— Не думаю, что в твоем случае салат и рыба — это пытка.

Я хмурюсь, не понимая, куда ведет нас эта словесная игра. Он что, хочет, чтобы я его умоляла? Я ведь уже сказала все предельно откровенно. Больше мне добавить нечего…

— Ешь, — отрезает Покровский таким тоном, который раньше означал то, что разговор окончен.

И я послушно беру вилку, чтобы съесть свой злополучный салат, хотя больше всего мне хочется засадить эту вилку не в тарелку, а в глаз этому несносному человеку.

Стоит мне закончить с салатом, на столе появляется рыба. И хотя я зла, расстроена и крайне взвинчена, при взгляде на красиво сервированное блюдо у меня начинают течь слюнки. Недели ограничения в еде дали о себе знать в самое неподходящее время!

Отправляя кусочек рыбы в рот, я замечаю, как пристально смотрит на меня Покровский.

— Что? У меня салат застрял в зубах или еще что? — бросаю с сарказмом.

— Похвальный аппетит для той, кто не хотел есть, — парирует он.

— Аппетит приходит во время еды. Знаешь такую поговорку?

Он сумрачно усмехается и склоняет голову набок в присущей ему манере, которая когда-то казалась мне крайне привлекательной, а теперь лишь усиливает мое раздражение.

— О, поверь мне, я прекрасно это знаю, — на этот раз его голос звучит ниже, чем обычно. И в нем появляются хрипловатые нотки, от которых вдоль моего позвоночника змейкой бежит тепло.

Внезапно потеряв всю воинственность, я опускаю глаза в тарелку и молча доедаю рыбу, запивая ее вином. И ощущаю, как тепло распространяется теперь уже по всему моему телу.

— Я закончила, — говорю я. — И готова продолжать разговор.

— Уверена? — спрашивает он с мрачной полуулыбкой.

— Мне, в принципе, нечего терять.

— Из тех, кому нечего терять, получаются самые отважные противники.

— Я не собираюсь быть тебе противником. Мы в разных весовых категориях. Я пришла не сражаться, — сразу отметаю я его теорию.

— Но ты уверена, что тебе нечего мне предложить?