Настя О – Божественной тропой (страница 5)

В тот вечер, отужинав быстрее остальных, я снова отправилась на прогулку по территории будущей гостиницы. Обойдя все заветные места и даже посидев в купальне в специальной зоне для детей, где дно водоема было не так далеко от поверхности, я распустила вьющиеся темные волосы, предоставив ветру тихо сушить их, и не торопясь отправилась к дому. Традиционная для встречи гостей одежда развевалась под его порывами, и мне частенько приходилось запахивать полы халата, чтобы не сильно обдувались не высохшие после купания ноги. Спать не хотелось, зато настроение подходило как раз для того, чтобы посидеть на крыльце и полюбоваться отцветшим деревом аотамы, отдавшим свои последние лепестки около недели назад. Цветение священного дерева Ёёши стало возможным благодаря знакомству папы Бундо с одним из богов плодородия: тот по старой дружбе принес к нам семечко, посадив которое, мы с удивлением обнаружили на следующий день куст в половину человеческого роста. Привычной высоты – около четырех метров – дерево достигло спустя неделю, а наслаждаться своим прекрасным цветением позволило уже следующей весной. Тогда даже жители деревни пришли полюбоваться на яркие золотые соцветия – любимый оттенок верховного бога, напоминающий его прекрасные распущенные волосы – на светлых, молочных ветвях, раскинувшихся далеко от ствола. Дерево аотамы стало настоящим украшением территории гостиницы, и мама предусмотрительно посадила его рядом с воротами: тогда, еще в отсутствие дороги, проезжающие мимо путники могли видеть цветущий подарок бога плодородия с большого расстояния.

Конечно, я радовалась цветению аотамы вместе со всеми. И глаз не могла оторвать, если случалось запечатлеть момент, во время которого медленно начинало распускаться соцветие с нежными золотыми лепестками. Но и прелесть отдавшего свою красоту растения по–своему была мила моему сердцу. Я никому не говорила об этом, но обнаженные ветви дерева в свете заходящего солнца по–особенному переливались, приобретая необычный светящийся ореол, и я, словно зачарованная, смотрела на молчаливое великолепие природы, не в силах оторвать взгляда.

В тот вечер я не одна любовалась тайным, только мне известным зрелищем. В тот вечер моя жизнь круто повернула в противоположную от красоты сторону…

– Не пристало маленьким девочкам любоваться красотой обнаженной аотамы, – раздался рядом со мной ленивый мужской голос, от которого я вздрогнула. – Это красота смерти, и маленьким цветам жизни она не должна нравиться. Лишь зрелое семя по достоинству может оценить ее.

Я оглянулась на звук приятного голоса и обнаружила по правую руку от себя странного мужчину, как и я, разглядывающего дерево в лучах заходящего солнца и ни на минуту не отрывающегося от своего занятия – даже тогда, когда с легкой ленцой выговаривал каждое свое слово. Почему странного? Четкого ответа на этот вопрос я, наверное, не смогла бы сформулировать, находясь даже в более зрелом возрасте, однако каждая частичка в нем дышала иноземностью. И задумчивый взгляд, устремленный к молочной коже аотамы, и поджатые тонкие губы, и даже бледная кожа мужчины, казалось, говорили о том, что родом он из Рассветного Края. И одеяние на нем было традиционное, принятое у гостей: длинный костюм цвета темной сливы, подвязанный широким серебристым поясом, национальные сандалии – этот человек пришел из дому, чтобы очутиться у папы Бундо. И все равно он был здесь чужим. Здесь – значит, на всей нашей земле.

Его выделяли волосы. Длинные, цвета свежевыпавшего снега, густые и мягкие, развевающиеся от любого порыва ветра, они так и тянули прикоснуться к ним. Обычно этот человек приходил к папе с собранными в хвост волосами – сегодня они были распущены и свободно лежали на дощатом полу крыльца. Один из порывов вечернего ветра подхватил прядь у лица, что была короче остальных, и отправил в путешествие по воздуху. В этот момент нас с незнакомцем коснулся последний луч солнца – и выброшенная вперед прядка заиграла его золотистым сиянием. Пораженная, я смотрела, как, опадая обратно к лицу мужчины, она лишается сияния вечерней звезды, и вместе с тем понимала – вот оно, то самое, что я никак не могла схватить и все время упускала в облике мужчины. Это оно, то внутреннее сияние, которое отличало его от других людей…

Когда последняя волосинка присоединилась к остальным, я невольно перевела взгляд на лицо мужчины. В его глазах светился живейший интерес, на губах играла легкая улыбка, и тут–то я и спохватилась того, как откровенно и бесстыдно разглядывала гостя. Мигом поднявшись, я резко изменила положение, садясь на подложенные пятки и кланяясь мужчине до земли:

– Простите мою дерзость, молодой господин! Вы пришли отдохнуть с дороги, а я забыла о своих прямых обязанностях! Позвольте проводить вас внутрь нашего дома отдыха!

Я проговаривала каждое слово, не поднимая головы от пола и вкладывая в речь максимум почтительности, которой успела обучить меня мама Кюрюко. Конечно, я не могла не узнать этого мужчину: он был любимым гостем папы Бундо и, наверное, дорогим другом тоже. Только мама почему–то недолюбливала его, а меня и вовсе старалась держать на расстоянии, вот почему я поначалу и не признала его по голосу. Обычно, приходя в наш дом, он сразу уединялся в папиной комнате на первом этаже, и я успевала только подсмотреть его неспешное передвижение к нужной двери от входа, если замечала через окно своей спальни, выходящее к парадной двери, его степенное приближение. Все, что происходило между папой и этим незнакомцем, для меня оставалось в секрете. Помню только, как однажды этот мужчина пришел к нам в очень хмуром настроении, и папа, позабыв все законы гостеприимства, сразу с порога спросил:

– Что случилось, Риндо?..

– Алый демон… – только и ответил мужчина.

Так я и узнала, как зовут незнакомца. И сейчас боялась поднять голову от пола, так не хотелось мне заработать его неодобрение. Еще бы – дочка хозяина гостиницы совсем возгордилась! Настолько позабыла о приличиях, что нагло разглядывала богатого господина! Но меня отвлек от тревожных мыслей его тихий голос:

– Девочка…

Нерешительно, но все же я подняла голову от деревянных половиц крыльца, чтобы почти сразу же прийти в состояние странного трепета: на этот раз Риндо почти повторял мою позу, находясь в коленопреклоненном положении напротив. Я и заметить не успела, как он взял в плен одну из моих рук.

– Как тебя зовут, девочка?..

– Мэй, господин. Меня зовут Мэй.

То, что произошло дальше, осталось в моей памяти первым ярким воспоминанием, связанным с Риндо: склонив свою голову к моей ладони, так что мне стала видна его белоснежная макушка, мужчина легко поцеловал кожу на руке. Оторвавшись от нее, вновь взглянул мне в глаза и произнес со всей откровенностью:

– Рад с тобой познакомиться, Мэй. Ты хорошая девочка.

От удивления я даже невежливо открыла рот. Потом покраснела уже от удовольствия, потому что меня приветствовал самый красивый из виденных до этого мужчин. Это потом, много лет спустя, вспоминая свои впечатления от первого близкого знакомства с Риндо, я буду горько улыбаться, сейчас же я была польщенным восьмилетним ребенком, впервые удостоенным такой чести, как поцелуй.

Очарованная близким присутствием человека, ставшего для меня олицетворением волшебства, я не услышала, как открылась входная дверь. Очнулась я тогда, когда надтреснутый голос мамы Кюрюко жестко произнес:

– Отойди от нее!

– Кюрюко! – прикрикнул на нее вышедший вместе с ней папа. – Умерь свой пыл и отнесись к Риндо с подобающим уважением! Извинись сейчас же перед моим гостем, ты виновата!

– Бундо… – начала было мама, но была остановлена его решительным голосом:

– Однажды ты попросила относиться к тебе, как к равной, как к жене. Я выполнил твое условие. Так будь же по–настоящему достойна называться женой! Извинись сейчас же!

В это время я как раз перевела взгляд с оторвавшегося от моей руки мужчины на папу с мамой и поразилась произошедшей с Кюрюко перемене: такой беспомощной и одинокой сейчас казалась воспитавшая меня женщина. Ее длинные прямые волосы цвета воронова крыла обдувал легкий ветерок, руки, пусть воздух был свеж и тёпел, кутались в отвороты торжественного халата, который она всегда надевала для приема гостей. И я точно знала: дрожали они не от внезапного холода, а от ярости, затмившей разум мамы. На сердце поселилась печаль: как могла она так люто ненавидеть отнесшегося ко мне с добротой человека?

– Прошу великодушно меня простить, милостивый господин, – проскрежетала со всей возможной в данной ситуации вежливостью мама. Я знала, что этим поступком она наступает на собственное горло. – Демоны прошлого внезапно овладели моей грешной душой.

– Полно извиняться, госпожа Кюрюко, – твердо ответил ей Риндо, плавным движением поднимаясь на ноги. Перед этим он осторожно выпустил мою ручку, дождавшись, когда я снова посмотрю на него. – Вы прекрасно знаете, что вина лежит в равной степени на всех нас. Я понимаю ваше желание позаботиться о дочери наилучшим образом. Я уважаю ваше желание.

С этими словами, не прощаясь, мужчина сделал знак моему папе, и оба они покинули крыльцо, скрывшись за дверью гостиницы. А донельзя расстроенная мама опустилась рядом со мной и, обняв, что было силы, с шумом выпустила из легких воздух.