Настя Чацкая – Платина и шоколад (страница 73)
­Откуда­
­ты­
­во мне?­
­Не отвечает.­
­Плачет. А Малфой молчит. Где все твои слова, кретин, что ты приготовил для неё?
­Всё, что он может — просто стоять и смотреть. Как будто ему действительно нравится. Изломана.­
­Она изломана, как кукла.­
­И совсем не вчера ею так грубо поиграли, неумеючи, а на протяжении долгого времени старательно стирали, как мел о доску. И ему казалось, что он видит её сейчас совершенно голой. Раскуроченной. Вывернутой наизнанку. А сам погружает руки в её грязный мир, внутрь, по запястья, по локоть, не вымыв их, потому что всё равно там еще более грязно, чем здесь.­
­Только почему... он не видит грязи?­
­Пугается.­
­А она вдруг почти успокаивается, и каждый всхлип сопровождается волной ненависти к самой себе. Он чувствовал. Он так хорошо умел чувствовать ненависть. Хотя сейчас он был полон чего-то совсем другого.­
­
­И она снова не отвечает.­
­А у него нет больше сил находиться здесь. И, видит Мерлин, он бы не удивился, если бы за его спиной сейчас каждый росток в горшке разросся огромным садом — таким пустым он ощущал себя. Но она не узнает об этом.­
­Всё как прежде.­
­Просто ещё чуть больше ненависти. Ещё чуть шире пропасть. Ещё гуще непонимание.­
­А воздух в комнате звенит от напряжения и повисшей тишины.­
­Драко делает шаг к ней — она сжимается, но он всего лишь наклоняется и берёт свою сумку, брошенную у окна, скользнув лицом так близко от её бедра — усмехается. Как всегда.­
­Немного успокоился — если ты ещё способен на это, значит, всё в порядке. Ты живёшь, Малфой. А она дохнет.­
­Как ты и обещал.­
­Забрасывает сумку на плечо, а взгляд снова скользит по лицу грязнокровки. По синяку. Затем — к глазам.­
­В них вопрос. Почти мольба.­
­Чего ты хочешь, Грейнджер?
­— Просто произнеси это, Малфой.­
­Такой тихий. Мерлин, почему он такой тихий?­
­
­— Ты знал. Найди смелость признать.­
­— Я не...­
­— Ты сказал, — глаза в глаза, не отрываясь. Так близко, что в её, карих, мокрых, можно угадать его — серый. — Сказал им. Ловите, ебите.­
­
­Конечно, ни слова вслух. Только секундный отголосок разбухшей тяжести внизу живота. Он устал. Мерлин, он устал, как никогда. От Грейнджер, от себя.­
­Собственный голос кажется ему чужим:­
­— Может быть, и знал.­
­Слова — камни.­
­Тишина. Взгляд. У неё в глазах какая-то слишкомпустота. За такой обычно прячут целую жизнь. Или смерть?­
­А она вдруг усмехается похолодевшим ртом. Усмехается совсем как он. И плевать, что сердце вот-вот остановится, потому что через секунду их уже разделяет закрытая дверь, его быстрые шаги и что-то гораздо, гораздо более огромное, чем банальная ненависть.­
­Разочарование. Им пропитаны оба — насквозь.­
­И снова нет боли, когда кулак Малфоя врезается в каменные перила мостика.­
­Нет, и больше никогда не будет.­
Глава 12
Гермиона так быстро жевала, что даже Рон наблюдал за ней, приоткрыв рот. За тем, как подруга снова и снова подносит большую грушу к губам, как постепенно фрукт становится всё меньше и в рекордные сроки превращается в жалкий огрызок, завёрнутый в салфетку. Уизли мог поклясться, что Грейнджер даже не почувствовала вкуса еды. Девушка отстранённо облизала кончики пальцев, а затем губы. И всё это — не отрывая взгляда от пергаментов, что лежали на коленях.
— Мерлин, — вырвалось у него. — Положи перед тобой приготовленного василиска, съела бы и не заметила!
В глазах было почти восхищение, ведь рыжий всегда считал, что самый большой аппетит в их компашке был у него.
Гермиона вздрогнула, поднимая глаза.
— Я бы на твоем месте занялась изучением предмета, — отчеканила она с быстрым кивком на конспекты. — Не стоит снова полагаться на то, что тебе удастся списать у меня.
Тот насупился: искромётный юмор остался неоценённым.
— Я готовился. Целый вечер в гостиной провёл… ну, или большую его часть, — пробубнил, но всё же уткнулся в писанину.
Друзья вдвоём решили устроить на большой перемене пикник прямо во дворе, постелив мантию Рона на траву у фонтана и усевшись сверху, раскладывая вокруг себя конспекты — следующим уроком была обещанная контрольная по нумерологии. Однако Гермиона как ни заставляла себя смотреть прямо на исписанные её же почерком листы пергамента, не видела ни слова — слишком громкими были мысли в голове.
Прошло две недели. Две чёртовы недели и один чёртов день.
Они с Малфоем не разговаривали. Они даже не виделись толком. Гермиона была уверена в том, что он даже не замечает этого молчания. Её же оно душило. Не давало нормально мыслить, находясь у себя в спальне или прокрадываясь в душ поздним вечером, чувствуя запах его геля для душа и задерживая дыхание, насколько это было возможно.
Но потом всё равно приходилось делать вдох и Малфой оказывался внутри. Глубоко в лёгких. Разносясь по сосудам и касаясь внутренностей своим ядом.
Это так бесило.
Они молча патрулировали. Четыре патруля в полной тишине. И расстояние между ними изменилось. Если раньше она шла в трёх шагах от него, то теперь — это семь. Или восемь. И с каждым разом их становилось всё больше.
Долговязая тень уже не касалась её туфель.
Восемь шагов. Мерлин, между ними бесконечная бездна, а не шаги.
Слава Годрику, что сегодня МакГонагалл избавила Гермиону от этой участи. Идти, прибитая его присутствием и бесшумной походкой, и задыхаться от невозможности (и нежелания, конечно же) что-то изменить, и истекать этими дурацкими мыслями, что не выходили из головы, и… Еще много “и”.
Как вовремя Минерва попросила помочь ей с отчётами по успеваемости младшеклассников, сняв с патрулирования на один день. Еще одной тишины гриффиндорка бы не выдержала. Правда, эта просьба значила, что им с Малфоем нужно будет пообщаться. Хотя, можно было бы написать ему в дневник… чего делать совершенно не хотелось.
Грейнджер не могла понять одного — почему ему настолько наплевать? Нет, понятное дело, что ей тоже совершенно наплевать. Но… не совершенно, наверное, потому что она думала.
Так часто, блин, думала об этом, что голова пухла.
Даже после их разговора в теплице. Будто... ничего не изменилось. Как будто что-то могло измениться от давно подтверждённого факта: Малфой подлый, бесчестный и гнусный хрен. И то, что он остановил придурка Монтегю — делало его не намного лучше.
Но что о том говорить, если слизеринцу было всё равно.
Он веселился вовсю, чувствуя себя в своей скорлупе высокомерия и самолюбия, как рыба в воде. Перешучивался с Забини, бросая на гриффиндорцев надменные взгляды. Обжимался в Большом зале с Пэнси. О, голос Паркинсон был слышен обычно громче всех из спальни слизеринца. А ещё он почти не появлялся в гостиной.
Гермиона решила, что это вообще мало её заботит.