Настя Чацкая – Платина и шоколад (страница 72)
­
­Драко в несколько шагов преодолел расстояние до окна, отбросил на пол сумку и упёрся ладонями в подоконник, прислоняясь лбом к стеклу.­
­Остынь. Просто остынь.­
­Поганая грязнокровка.­
­Безмозглая. ­
­«
­Злость чуть не сшибла его с ног, стоило брошенным Монтегю словам вновь ожить в голове. Малфой зарычал, отчего на стекле появилось крошечное запотевшее пятнышко дыхания. Разбить грёбаное окно и вспороть ей вены самым огромным и грязным осколком за то, что делает с ним.­
­За то, какая она уродина. За то, что осмеливается быть такой сукой. И хотеть быть трахнутой — быстро и липко, в темноте. В ёбаной темноте. Прижатой к стене.­
­Дверь за спиной открылась, и Драко развернулся так резко, что полы мантии хлестнули по ногам.­
­Тёмные глаза уставились на него, расширяясь.­
­Полнейший шок.­
­Шаг назад.­
­— Стой.­
­Ещё шаг. Пятится, как от психа. Возможно, в какой-то степени, она права.­
­Малфой рванулся к ней и схватил за руку прежде, чем Грейнджер успела закрыть перед его носом дверь. Рывок — и она влетела в комнату, сдавленно охнув, вырывая запястье из его пальцев и прижимая к себе. Пятясь теперь к подоконнику, глядя на него, словно животное, исходящее кровью, на своего мучителя.­
­— Что ты делаешь, Малфой?­
­— Нет, — прорычал он, захлопывая дверь и подлетая к девушке, замирая в нескольких шагах, глядя остро, почти убийственно прямо. — Нет, какого хера ты делаешь?­
­Она не понимала — он видел.­
­Ты нихера не понимаешь. Никогда. Тупая идиотка.­
­В горячих карих глазах всё ещё удивление, но вот. Вот огонёк, тот самый, который был нужен. Которого нужно только коснуться, чтобы вспыхнула она вся.­
­А в следующий момент:­
­— Пришел проверить качество работы, а? — голос дрожит.­
­— Не понял? — почти ласково. Почти чувствуя, как глотка рвётся от искрящей ярости.­
­Грейнджер сжимает губы. Вздёргивает свой тонкий подбородок, и волосы открывают лицо, а мутный дождливый свет из окна дает Малфою в полной мере насладиться синяком, берущим начало на скуле и окрашивающим почти всю левую сторону лица, играя переходами от темно-синего, ближе к виску, до воспалённо-красного — у основания челюсти, что заставляет ещё раз мысленно разорвать Монтегю на части, сожрав и выблевав каждую его кость. Снова.­
­И снова.­
­Теперь понятно, почему она сегодня так растрёпана — волосы удачно скрывали почти всё. От всех — но не от него. Не теперь.­
­Заметила взгляд.­
­— Нравится? — гнусная улыбка на нежных губах. Полная... чего? Какого хуя это за выражение было сейчас?­
­Он не понимал. Его выводило.­
­Она так выводила его, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы под ней прекратили ползать и шевелиться эти мерзкие куски сожаления и злобы.­
­— Не нравится, — рявкнул, чуть не сорвался на ор.­
­— Странно. Учитывая тот факт, что ты подстроил всю эту...­
­—
­— Что слышал! — Вдруг. И теперь кричат они оба. — Подстроил всю эту... чертовщину вчера! Скажи мне, Малфой! Признайся, что это был ты, я же
­Трясётся, вжимаясь поясницей в подоконник, а глаза... о, нет, блять. ­
­Она всё утро была взвинчена, наверное, а может быть, и всю ночь, потому что теперь смотрела на него так, что оставалось лишь удивляться, как эта уродская ярость не высушила её без остатка. И его заодно. И слёзы, которые вот-вот покатятся из глаз.­
­— Я. Не имею. Представления. О чём ты.­
­Драко еле заставлял себя дышать. Не двигаться. Стоять на месте. Не схватить за плечи, тряся безостановочно, пока этот грёбаный синяк не сойдет со щеки.­
­— Да, так я тебе и поверила!­
­— Я не знал ни о чем!­
­— Знал.­
­— Грейнджер...­
­— Знал, Малфой! Знал, зналзнал!­
­Блять.­
­Она кричала, как ребёнок, и слёзы хлынули из глаз, как у ребёнка. Это не она. Не грязнокровка. Не Гермиона Грейнджер, а кто-то совсем другой, напуганный, раненный, обиженный до кровоточащей дыры в самом сердце.­
­— Он сказал! Этот... козёл сказал... ловите, ебите, да, Малфой? ДА?!­
­Драко дышал через рот, сквозь сжатые зубы и глядя на ее слёзы, злясь на каждую солёную каплю. На каждый её рваный выдох и вдох.­
­Не дыши. Прекрати, нахер, дышать. Это... Это слишком. А «слишком» было чрезмерно близко к тому самому. Что он запретил себе.­
­Навсегда. Никогда.­
­Больше никогда.­
­— Нет.­
­Она не слышит его голоса, плачет, стискивая зубы, сжимая пальцы в кулаки. И ничего не изменилось: они по-прежнему стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, по-прежнему полны ярости, только она сильнее дрожит, захлёбываясь, а он задыхается, замыкается в своей цикличной пустоте, что закручивается под кожей.­
­Сильнее. Сильнее.­
­
­И «ничего» вдруг превращается во «всё». Потребовался лишь щелчок невидимых пальцев. Твою мать, Грейнджер. Твою мать.­
­— Я теперь поняла...­
­— Что?­
­— Ты говорил, — вскинула голову, заглядывая ему в глаза. — Говорил тогда, когда я случайно прочитала письмо от твоей матери. Сладкая месть, да? Хорошо, Малфой. Хорошо. Гордись. — А через секунду снова сорвалась на крик. — Гордись, потому что у тебя почти получилось, блин!­
­Драко даже не сразу понял, что Грейнджер имеет в виду.­
­Просто смотрел. Изучал. Впитывал.­
­Это так дико, так неправильно. Она что-то говорила, отчаянно, громко, а он осознавал, что это грёбаный конец света, потому что вдруг, блядски вдруг понял — за эти рыдания, что корчат её сейчас изнутри он готов вырвать сердце Грэхема из гнилых рёбер и смотреть, как оно пережёвывает воздух вместо крови.­
­И это грёбаный конец.­
­— Ну что! Сладко тебе? Сладко? — кричала, а слёзы всё текли по грейнджерским щекам.­
­Сладко?­
­Ему было нечем дышать рядом с ней. И он ничего не мог сделать. Она была вокруг. Она была в нём. Распори грудь — и вытечет. Вместе с кровью, толчками.­