Настасья Реньжина – Последний паром Заболотья (страница 3)
– Ну что там? – крикнула Юля.
Митя не ответил.
– Мить?
Молчит. Лена залезла на пень. Мити нигде не было.
– Ми-и-ить? Это не смешно.
Тишина. И ельник затаился. Смотрит. Ждет, чем закончится.
– Митя? Ау!
Не откликнулся.
Лена вернулась к Юле.
– Идем.
И они побрели дальше от пня, дальше от ельника, через поляну, ноги сами вывели их к заброшенному Заболотью, мимо серого дома, через лес, прямо к машине. Парней возле нее не было. Машина открыта. Лена села на переднее сиденье, куклу кинула рядом, ударила что есть сил по рулю, машинный сигнал – Ленин призыв – разнесся по всему лесу. И еще раз, и еще, и еще. Перестала. Лес шумел ветвями, галдел птицами, шипел змеями. Даня и Митя молчали. Юля всхлипывала рядом с машиной. Еще посигналить, и еще раз. Громче! Громче не получается.
Лена упала на руль, разрыдалась. Юля забарабанила по окну:
– Кому звонить? Кого вызывать? МЧС? 911? «Лизу Аллерт»?
Всех и сразу.
1. Паромщик
Паром шумно полз, тарахтел и скрипел, точно устал и хотел прирасти к берегу – этому или противоположному, без разницы, покрыться пылью, затянуться осокой, пустить на борт лягушек. Пусть живут себе. Пусть квакают день и ночь.
Трос натягивался, и Михаил напрягался вместе с ним. Цеплялся руками в железный борт, будто боялся качки, которой не было.
На дощатом полу старого парома стояла видавшая виды «Нива». За час до нее паром перевез на тот берег «Опель», «Оку», «Форд Фокус» и два «Ланоса». Обратно вернул «ГАЗ». Михаил не любил этот момент, когда машины съезжали с парома, давали по газам и поднимали облака пыли. Это как плевок вместо благодарности.
Все вокруг – от захудалой сторожки паромщиков до усталого ивняка – умирало, умирало, но никак не могло умереть. Летом этим паромом каждый день кто-то пользовался – десятки людей ехали из заброшенного в забытое. Осенью грунтовку размывало, река вздымалась, паром замирал до следующего сезона. Ждал, когда дороги просохнут и вновь объявятся пассажиры.
Михаил скинул капюшон дождевика и подставил лицо солнцу. Оно тут же кинулось на него лучами, попыталось впитаться, да не удалось: лицо мужчины и без того уже напитано, черно-землистое. Северный рабочий загар. Кожа на щеках растрескалась мелкими чешуйками. Если б река эта впадала в море, то можно было бы сказать, что на щеках его соль, но нет – всего лишь сухость.
Река Шексна здесь вытекает из Белого озера.
Михаил скомкал в кармане купюры – две фиолетовые. Неплохой улов от сегодняшних туристов, но хотелось больше. Уже две группы к затопленной церкви свозил, вот бы взять еще одну. Паромщик думал: как бы предложить экскурсию тем, что на «Ниве»?
От переправы заброшенная церковь виднеется крошечным белым пятном – так и не поймешь, что это за чудо такое. И не сфотографируешь толком. Ближайший к церкви берег зарос лесом, дороги через него нет. Михаил вылавливал расстроенных путешественников прям у переправы, показывал им брошюры с видами церкви: их в прошлом году напечатали волонтеры, надеялись собрать денег на восстановление. Михаил выпросил себе пять штук – уж больно красивые получились у волонтеров фотографии. Их теперь и показывал туристам: вот что увидите, если поедете со мной к церкви, вот что потеряете, если не поедете. Почти все соглашались. И пока паром стоял до следующего хода, у Михаила был ровно час, чтобы свозить, все показать, деньги получить.
«Нива» же подъехала ровно к началу движения парома, успела в самый последний момент, поэтому Михаил и не подошел к сидевшим в ней мужчине и двум женщинам лет пятидесяти, не показал фотографии, не увлек, не настоял. А теперь как-то неловко – не в окно же стучать? Обычно он предлагал экскурсию как бы между прочим, и если отказывались, то уходил в сторожку, а то и вовсе отчаливал на другой берег. И никакой неловкости. Если же пассажиры «Нивы» откажут, то и деться некуда. Можно отойти на полметра и стоять краснеть оставшиеся пять минут, пока паром не причалит. Или не краснеть, тут уж смотря как откажут.
Вдруг передняя дверца «Нивы» открылась, водитель наполовину высунулся из машины.
– Можно? – спросил он у Михаила разрешения выйти на палубу парома.
Михаил кивнул и решил воспользоваться ситуацией:
– Церковь-то видели?
– Какую?
Понятно, проскочили мимо и не заметили.
– Дак там от переправы церковь затопленная видна, – говорил Михаил, подходя к мужику и протягивая тому сигарету – кури, если хочешь, разрешаю. – Прям посреди воды стоит. Далековато, конечно, но примерно понятно. Мимо этой самой церкви в начале фильма «Калина красная» едет «Метеор» с Шукшиным. Ну, это когда Егора Прокудина из тюрьмы отпустили. Помните?
И сразу водителю буклет от волонтеров сунул, чтоб видел, какая там красота.
– Девчонки! Смотрите, что пропустили! – Водитель передал буклет пассажиркам.
Те склонились над ним, ахнули.
– А хотите, свожу к церкви? – наконец предложил Михаил, довольный тем, что все так хорошо складывается. – Пятьсот рублей.
– С каждого?
– Да ну, со всех.
Пассажиры «Нивы» совещались недолго, согласились сразу.
– Вы тогда, как с парома съедете, – сказал Михаил, – слева встаньте и меня дождитесь. Я обратную ходку сделаю – и за вами. Пять-десять минут, не больше. К затопленной церкви так просто не попасть – только на лодке, у меня моторка, мигом домчим.
«Нива» съехала с парома, Михаил на всякий случай показал влево – вот тут вставайте – и, пока отчаливали, следил за машиной, боясь, как бы не сорвалось. Улыбался широко-широко, махнул пару раз рукой, чтоб пассажиры думали: «Славная нас ждет экскурсия!»
Едва паром причалил обратно, Михаил ринулся к зарослям камыша, вытолкнул оттуда в реку моторку, прыгнул в нее, завел и поплыл к туристам – у него есть ровно час, чтобы успеть до следующего паромного хода.
Михаила всегда завораживало место, в котором река Шексна расширялась, вырываясь из Белого озера. Течение тут становилось быстрее – вода торопилась на свободу. Туристы тоже замерли, следили за берегами, что расступались перед ними. Река смелая – норовила плеснуть за борт, а то и вовсе перевернуть лодку. Иногда появлялись островки, такие крошечные, что к ним и не причалишь. С островков на проходящую мимо моторку кричали ополоумевшие чайки. Одна сорвалась и полетела за лодкой следом, прогоняя нарушителей спокойствия. Женщины попытались поймать птицу в объектив фотоаппарата, но только вертелись, так и не спустив затвор – чайка оказалась проворнее.
Михаил ухмыльнулся – каждый раз одно и то же. Ему казалось, что даже наглая чайка – одна и та же, узнает паромщика, летает за ним следом, привлекает внимание, кричит. Разобрать бы что, вдруг хорошее?
Когда до церкви осталось метров пятьдесят, Михаил заглушил мотор. Нужно остановиться, прочувствовать момент в полной тишине, успеть насладиться былой красотой. Церковь будто прямо из воды выросла, сама по себе, никто ее не строил, а где-то на дне ее корни. Чайка теперь кричала на туристов с колокольни, предупреждая, что все тут принадлежит ей. Ближайшая к лодке стена обрушилась, показывая церковное нутро – разбитое, растерзанное временем. Можно только представить, какими были купола, где находился неф, каким иконам когда-то молились прихожане.
– А как так вышло, что посреди реки церковь стоит? – спросил водитель «Нивы». – Как вообще к ней добирались? На лодках, что ли?
Михаил набрал побольше воздуха: вот его любимая часть экскурсии.
– Дак раньше тут не было столько воды. И стояло тут село Крохино, а при нем церковь Рождества Христова, которую вы видите перед собой – единственное уцелевшее сооружение после затопления.
– О боже! – воскликнула одна из женщин. – Тут был потоп? А люди что, погибли?
Она водила глазами по воде, словно ища там подтверждение своих слов и ожидая увидеть утопленников.
– Не совсем. Не волнуйтесь, никто не погиб, – успокоил женщину Михаил. – Крохино было затоплено при строительстве Волго-Балтийского водного пути в шестьдесят первом году. Если бы мы с вами поехали от парома в другую сторону, то попали б в Шекснинское водохранилище, его-то как раз и заполнили, когда прокладывали тут водный путь. Уровень воды в реке Шексне поднялся сразу на пять метров, поэтому Крохино оказалось в зоне затопления. Жителей расселили по другим населенным пунктам. Все село оказалось под водой, а над ней – одна церковь Рождества Христова. Кстати, это единственный храм на воде, сохранившийся после затопления огромных территорий при строительстве Волго-Балта.
Говорил Михаил четко, не сбиваясь, чем был очень доволен. Речь выученная, не раз и не два сказанная. «Вот бы всегда так хорошо говорить, а не только сейчас и про церковь», – думал паромщик.
– Атлантида, получается, – сказал мужчина.
– Получается, – согласился Михаил. – Хотя мне больше нравится легенда о Китеже. Как-то роднее, что ли. Но домов под нами нет, все вывезли по бревнышку до того, как затопить.
Что-то про Крохино и церковь он вычитал из буклета волонтеров, что-то обсуждали на пароме с мужиками, а что-то с самого рождения было с Михаилом – сидело внутри, как часть его самого, такая же, как любовь к родному Заболотью, лесу вокруг него, бесконечным болотам. Наверное, о Крохино болтали в деревне, не раз писали о нем газеты – тут слово, там предложение, вот и появилось знание о затопленном селе. Михаилу казалось, что и сам он стал свидетелем того, как оно полностью оказалось под водой, хотя ему тогда было всего четыре. Две яркие картинки, будто вспышки, не раз возникали у него в голове. Первая – как они с отцом идут на рыбалку, и село еще стоит на противоположном берегу. Вторая – как река стала шире, домов больше нет, а посреди воды – одинокая белая церковь.