Настасья Райс – Соседка снизу. Подарок на новый год (страница 22)

— Мирослав… — имя срывается с губ само собой, шёпотом, полным чего-то большего, чем жалость. Это потрясение, уважение и острая, щемящая боль за него, за ту рану, которую он так тщательно скрывал.

Мирослав видит слёзы, его бровь чуть поднимается, но он ничего не говорит и не пытается утешить. Он просто позволяет мне это прочувствовать, потому что теперь я действительно понимаю. Понимаю цену его холодности, понимаю источник его яростной ответственности, понимаю, почему слово «мама» — это мина.

Мирослав не просто сильный мужчина. Он выживший. И он построил целый мир для своей дочери на руинах собственного, с абсолютным запретом на вход в ту часть, где лежат эти обломки. А я… я только что в неё заглянула.

— Спасибо… за откровенность, — произношу я, и голос срывается на хриплой, влажной ноте. Я шмыгаю носом, по-детски неуклюже пытаясь вобрать обратно предательские слёзы, но они продолжают катиться, смешиваясь со следами его боли на моем лице. — Я… я не хотела ковырять эти раны. Прости.

Мои слова висят в воздухе, жалкие и неубедительные после только что услышанного. Я чувствую себя неловко, будто ворвалась в запертую комнату и разбила что-то хрупкое и бесценное.

Но Мир не отстраняется, а наоборот, его большая, теплая ладонь накрывает мою холодную, дрожащую руку, лежащую на коленях. Пальцами заключает в надёжное, молчаливое убежище. Этот простой жест нежность после суровости, тепло после ледяного рассказа, заставляет сердце сжаться еще сильнее.

— Настенька, — произносит Мир мягко. Он смотрит на наши соединенные руки, потом поднимает взгляд на меня. В его глазах сейчас нет ни гнева, ни усталости от воспоминаний. Там тихая, умиротворенная ясность. — Я бы и так тебе всё рассказал. Просто… позже. Когда был бы готов. Когда ты стала бы… ещё ближе.

Мирослав делает паузу, давая этим словам проникнуть вглубь. «Ещё ближе». Это значит, что я уже близка. Что для него эта дистанция уже пройдена, и он видел наше сближение как неизбежность, внутри которой есть место и для этой, самой тёмной части его истории.

— Не надо было грузить тебя этим сегодня, в канун праздника, — добавляет Мир, и большой палец начинает медленно, почти неосознанно, водить по моим костяшкам. Это движение гипнотическое, успокаивающее, стирающее остатки напряжения. — Но раз уж так вышло… теперь ты знаешь. Всю подноготную и все причины моих… перегибов.

Мир говорит это с лёгкой, горьковатой усмешкой в уголках губ, признавая свою свирепую реакцию на кухне. Но после он доверил мне свою боль, самую охраняемую тайну и этим актом доверия стер невидимую границу, что еще несколько минут назад лежала между нами.

22 глава

До Нового года — считаные минуты. Вся квартира погружена в теплый, мерцающий полумрак. Горит только телевизор, гирлянда на ёлке, отбрасывая на стены причудливые тени, и несколько свечей в высоких подсвечниках на столе, в пламени которых отражаются блики хрусталя. Воздух густо пропах праздничными блюдами и… счастьем. Простым, немудреным, домашним.

Мия, превратившаяся в настоящую принцессу из сказки, носится вокруг стола. Её пышное голубое платьице с серебристыми пайетками блестит и переливается при каждом движении. На ногах белые лаковые туфельки, в которых она старательно топает, ещё не привыкнув к нарядной обуви. Светлые волосы заплетены в сложную, немного растрепанную уже косичку с голубым бантом. Она то и дело подбегает к огромному телевизору, где транслируют предновогодние передачи, тычет пальчиком в экран и кричит: «Скоро-скоро-скоро!», а потом мчится к панорамному окну, прилипая к холодному стеклу носиком в поисках первых вспышек салюта. Она само воплощение нетерпеливого, сияющего ожидания чуда.

А мы с Миром… мы сидим совсем рядышком на широком диване, и между нами нет уже ни сантиметра дистанции, которую нужно было бы сокращать. Он обнимает меня одной рукой за плечи, и я прижимаюсь к нему. Из его бокала, стоящего на столе, доносится тонкий аромат хорошего коньяка, из моего лёгкий запах игристого. И мы смотрим на безудержное веселье Мии, на огни ёлки, на отблески свечей в бокалах. Мы наслаждаемся не столько праздником, сколько этой невероятной, хрупкой и прочной одновременно, тишиной между нами. Тишиной, в которой больше слов, чем в любом разговоре.

После тяжёлого, откровенного разговора в кабинете что-то во мне окончательно и бесповоротно встало на свои места. Как будто последний пазл сложился в картину. Я больше не просто «принимаю» этого мужчину. Я вижу не только его силу, уверенность, харизму, которая сводила с ума с первого взгляда, но и те глубокие, невидимые постороннему глазу шрамы, что оставило прошлое. Вижу ту бездонную усталость в глубине глаз, вижу источник его яростной, почти животной потребности всё контролировать и защищать свой маленький мирок. И принимаю его прошлое, и его настоящее в виде светловолосой, доверчивой малышки, всё это теперь неотделимо от того чувства, которое разливается внутри тёплым, густым, как мед, потоком. Это самое настоящее признание в том, что Мир, со всем своим грузом, своей болью и своей любовью к дочери, тот самый человек, рядом с которым я хочу встречать не только этот Новый год, но и все остальные. Этот тихий, внутренний выбор, кажется мне самым главным новогодним чудом.

— О, начинается! — произносит Мир тихо, прямо у меня над ухом. Губы в этот миг мягко касаются кожи, оставляя невидимый, горячий след. Он кивает в сторону телевизора, где на экране появляется знакомая картина — начинается обращение. Но его взгляд скользит по моему лицу, по губам, а потом возвращается к глазам.

— Желание! — взрывается звонким, нетерпеливым восклицанием Мия, подскакивая на месте и хлопая в ладоши. — Будем загадывать желание! Самое-самое заветное!

— Моё желание… — голос Мирослава звучит на удивление спокойно, ровно, но в этой ровности несгибаемая, гранитная уверенность. — Это вы.

Мир произносит это просто. «Вы». Одно короткое слово, которое включает в себя и его дочь, кружащую в танце счастья, и меня, застывшую рядом с ним. Его взгляд сейчас совсем другой. Не тот оценивающий, сканирующий взгляд «уральской стали», не страстный взгляд из душевой. Это взгляд человека, который нашёл то, что искал. И больше не отпустит. Никогда. В нём обладание, ответственность, обещание быть рядом и тихая, всепоглощающая ясность, которая бывает только после принятия самого важного решения в жизни.

От его слов и этого взгляда у меня перехватывает дыхание. Слова попадают не просто в сердце, они, как два точных выстрела, разбивают последние, неосознанные внутренние баррикады, за которыми я прятала свой собственный страх и недоверие. На моем лице расплывается счастливая улыбка, широкая, немного дурацкая, чуть смущенная от такой прямой, беззащитной искренности. Я чувствую, как жар поднимается к щекам, как уголки губ дрожат, но не могу ничего сказать.

— Десять! Девять! — начинает отсчёт Мия, подпрыгивая на месте и не сводя восторженных глаз с экрана. Её звонкий голосок заглушает даже торжественную музыку.

Мы с Миром встаем с дивана, его пальцы находят мои и сплетаются с ними в крепкий замок.

— Восемь! Семь! — выкрикивает Мия, и мы не можем сдержать улыбок, глядя на её сияющее лицо.

— Шесть, — шепчет Мир уже мне, и его дыхание скользит по коже, оставляя за собой след из мурашек.

— Пять! Четыре! — Мия почти захлебывается от счастья.

— С Новым годом, Настенька, — произносит Мирослав тихо, так, чтобы слышала только я. — Годом нашего начала.

— Три! Два! — визжит Мия, хватая нас за свободные руки, пытаясь раскачать в такт бою курантов.

Я поворачиваюсь к нему, ловлю взгляд.

— С Новым годом, Мир, — выдыхаю я, и в этих простых словах заключается всё: и благодарность, и принятие, и надежда.

— ОДИН!!! — заливается нечеловеческим визгом Мия. — УРА-А-А-А-А!

Мир ловким движением разливает нам с ним игристое и наливает чуть-чуть детского сидра в крошечный бокал с мишкой для Мии.

— За чудо, — говорит Мирослав громко и чётко, поднимая бокал. Взгляд скользит с сияющего лица дочери на моё. В его глазах отражаются огни гирлянды, вспышки салютов за окном и мы.

— За нашу семью! — неожиданно серьезно и громко провозглашает Мия, изо всех сил тянясь своим бокалом.

От её слов у меня комок подкатывает к горлу. Мир сжимает мою руку в своей ещё сильнее, крепче.

— За семью, — твёрдо и весомо повторяет он, и мы наклоняем бокалы.

Звук чистый, хрустальный, праздничный. Бокал Мии звонко стукается о наши, и золотистые пузырьки сидра взмывают в её стаканчике в весёлом танце. Делаю глоток, игристое щиплет язык, холодное и сладкое. Но слаще губы Мирослава, которые тут же, не давая опомниться, находят мои. Поцелуй короткий, влажный, наполненный вкусом праздника и обещанием всего, что будет после.

— Теперь салют! Салют! — тут же торопит нас Мия, дергая за подол моего платья, и тянет к огромному окну.

Мы подходим к панорамному стеклу, за ним черное, бархатное небо уже разрывается на части ослепительными каскадами огня. Мир обнимает меня сзади, его сильные руки смыкаются на моем животе, прижимая к его твердому, теплому телу. Я, в свою очередь, обнимаю стоящую передо мной Мию, прижимая её маленькую спинку к себе. Мы стоим так втроём, сцепленные в единое целое на фоне светового шоу.