Настасья Райс – Соседка снизу. Подарок на новый год (страница 16)

Тишина становится невыносимой. Она давит, как тяжелое одеяло.

— Мир, — наконец не выдерживаю я, и мой голос режет эту тишину. — Может, все-таки поговорим? Или ты планируешь играть в молчанку до боя курантов?

Мирослав медленно, будто нехотя, отрывается от созерцания зимнего пейзажа. Закрывает бутылку с тихим щелчком и ставит ее на столешницу и только тогда, с неестественной, выверенной медлительностью, обращает на меня полное внимание. На его лице расплывается довольная, самодовольная, почти хищная улыбка. И он подходит ближе, не спеша. Шаг. Еще шаг. Каждый шаг сокращает дистанцию и наращивает напряжение.

— Давай, Настенька, — произносит Мир тихо, почти ласково, но в этом шепоте такая металлическая, негнущаяся уверенность, что у меня все внутренности предательски сжимаются и начинают вибрировать в ответ. А в животе взлетает рой глупых, предательских бабочек, которым совершенно не до места.

Я заставляю себя не отступать, не опускать взгляд. Собираю всю свою ярость и непонимание в один прямой удар.

— Я, надеюсь, ты не соврал своей маме, что между нами что-то есть? — выпаливаю напрямую, без прелюдий.

Мир не моргает. Совсем. Его улыбка не гаснет, а становится лишь чуть более осмысленной.

— Соврал? — переспрашивает он, и в голосе звучит искреннее удивление. — Это же правда.

Мой мозг на секунду отказывается обрабатывать, а потом я не выдерживаю и вскакиваю на ноги. Стул с грохотом отъезжает назад. Я злюсь, горячей, бессильной злостью, потому что он говорит очевидную чушь, а звучит это так, будто он оглашает аксиому.

— Какая правда⁈ О чем ты⁈ — почти кричу. — Что между нами есть⁈ Потоп? Испорченный ремонт? Случайная ночь, на которой у меня, видимо, крыша поехала⁈ Что «что-то»⁈

Мир стоит и смотрит на мой вспыхнувший, как факел, гнев. Спокойно, как на интересное природное явление. И делает еще несколько шагов. Теперь он совсем близко, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Близость парализует ярость, превращает ее в дрожь.

— Правда, — повторяет Мирослав, и его голос все также ровен, спокоен, неумолим. — Что между нами что-то есть. Назови это как хочешь, химия, безумие, влечение, неважно. Но оно есть. И оно гораздо больше, чем «случайная ночь».

Я стою, оглушенная его словами. Они не защита, не объяснение, а утверждение нового миропорядка. И мой гнев, такой яркий и яростный секунду назад, рассыпается в прах, не найдя опоры. Остается только дрожь от его близости, от правды, которую он выложил передо мной.

— Ты… ты просто берешь то, что хочешь, не спрашивая, — выдыхаю я, и в моем голосе слышится не обвинение, а усталое признание. — И вводишь всех в свой план. Меня. Мию. Даже свою мать.

Он не отрицает, просто кивает, всего раз. Тяжело, как будто неся на себе этот груз ответственности.

— Да. Беру. Потому что я знаю, чего хочу. А ты, Настя? — Мир поднимает руку, но не касается меня. Она замирает в сантиметре от моей щеки, и я чувствую мурашки на коже, тянущейся к этому теплу. — Ты хочешь продолжать делать вид, что это случайность? Что утром ты уйдешь, мы разойдемся по разным квартирам и будем здороваться в лифте? Хочешь этого?

Его вопрос, ловушка. Если скажу «да», солгу. Себе в первую очередь. Если скажу «нет»… Это будет признание, что Мир прав, что это «что-то» сильнее меня.

Я молчу, смотрю в его глаза, где сейчас бушует не буря, а тихая, уверенная победа.

Мирослав ждет. Секунду. Две. Потом его рука все-таки опускается на шею. Большим пальцем проводит по линии челюсти.

Закрываю глаза. В темноте все чувства обостряются. Его запах, тепло от его тела, тихий, ровный звук дыхания.

— Я не знаю, чего хочу, — шепчу я в пространство между нами. И это первая по-настоящему честная фраза за все время.

— Знаешь, — говорит Мир также тихо, но голос звучит прямо у моего уха. Его губы едва касаются мочки, и все мое тело вздрагивает единым спазмом. — Ты хочешь перестать бояться.

Другой рукой Мир обхватывает мою талию, прижимает к себе. Чувствую каждый мускул, каждую линию тела. И его возбуждение, твердое и требовательное, упирается мне в низ живота. Вся ярость, все вопросы, весь страх мгновенно трансформируются в один сплошной, горячий поток желания. Он прав. Черт бы его побрал, но он прав.

Открываю глаза, смотрю на Мирослава и больше не пытаюсь ничего скрыть.

— Поможешь мне перестать бояться? — выдыхаю я ему прямо в губы.

В глазах Мира вспыхивает первобытный огонь, который я видела ночью. Улыбка слетает с его лица, сменяясь голой, ничем не прикрытой похотью. Он не отвечает, а действует.

Его рот находит мой уже не в быстром, властном поцелуе, а в глубоком, медленном, исследуемом. Язык завоевывает территорию, а руки срывают с меня свитер одним резким движением вверх. Холодок воздуха касается кожи, но тут же сменяется жаром ладоней, которые скользят по спине, к застежке бюстгальтера.

Я не отстаю. Пальцами впиваюсь в его волосы. Другой рукой лихорадочно залезаю под ткань, чтобы добраться до горячей кожи под ней. Мы не просто целуемся, мы боремся. Боремся за воздух, за доминирование, за право поглотить друг друга целиком.

Мир отрывает меня от пола, и я инстинктивно обвиваю его ногами. Он несет меня, не отрывая рта от моего, через гостиную, спотыкаясь о разбросанные игрушки Мии, и кладёт на большой диван. Мир наваливается всем весом, и в этом нет нежности. Есть необходимость, жажда.

— Никуда ты не уйдешь, — рычит Мир, срывая с меня последние преграды. — Ни завтра. Ни после.

— Заставишь остаться? — задыхаюсь я в ответ, мои пальцы скользят по поясу его джинсов, лихорадочно пытаясь расстегнуть упрямую пуговицу. Вопрос звучит дерзко, вызовом, но в нем слышится и трепет, и тайная надежда, что он скажет «да», что он возьмет на себя эту ответственность, эту власть.

Мир внезапно замирает, руки, которые только что сжимали мои бедра, разжимаются. Его взгляд прожигает меня, ища что-то в глубине моих глаз.

— Заставлять не буду, — произносит Мирослав, и его голос звучит странно тихо после недавнего рычания. — Тебя можно только убедить. — Он медленно, словно давая мне осознать каждое слово, наклоняется так, что его губы оказываются в миллиметре от моего уха. — И я, Настенька, буду очень, очень убедителен. Каждым прикосновением. Каждой ночью. Каждым утром, когда ты будешь просыпаться и думать, что все это «ошибка». — Его рука скользит по моему боку, от бедра к ребрам, медленно, властно, оставляя за собой след из огня. — Я буду убеждать тебя, пока сама мысль об уходе не покажется тебе абсурдной.

Мир говорит это, и все внутри меня замирает, а потом взрывается фейерверком противоречий. Страх бьется с восторгом, разум кричит об опасности, а тело аркой выгибается навстречу его ладони, уже нашедшей грудь.

— Это… нечестно, — выдавливаю я, хватая воздух.

— Ничего честнее в мире нет, — парирует Мир мгновенно и впивается в шею, оставляя горячую, влажную отметину, которая завтра будет синим символом его собственности. — Я не намерен проигрывать. Я намерен завоевать.

18 глава

— У нас есть несколько часов, чтобы съездить в магазин. Звонила мама, попросила забрать Мию часов в семь, — произносит Мир, обнимая меня сзади. Тёплые, сильные руки обвивают мою талию, прижимая к себе так, будто боясь, что я растворюсь.

Я выключаю воду в раковине, и звук падающих капель сменяется гулкой, уютной тишиной. Вытираю руки полотенцем, движения медленные, почти ленивые, будто всё ещё плыву в тёплых остатках его близости. Мирослав кладёт голову мне на плечо, щека слегка шершавая от небритости, и смотрит на нас в отражении зеркала. Взгляд тихий, внимательно изучает: его тёмные волосы, мои светлые, его широкие плечи, закрывающие меня сзади, мои руки, всё ещё влажные от воды. В его глазах сейчас плещется что-то уязвимое, гордое, но беззащитное.

Тоже смотрю и понимаю, мы выглядим не просто «вместе». Мы выглядим гармонично. Как две части одного целого, которые, наконец, сложились, несмотря на все трещины, шероховатости и нелепые обстоятельства. Его твёрдая, уверенная поза и моя, всё ещё слегка напряженная, но уже не сопротивляющаяся. Это зрелище обжигает и успокаивает одновременно.

— Тогда нужно собраться, — говорю я.

Мир не сразу отпускает. Он прижимается губами к моей шее быстро, почти нежно и по спине пробегают мурашки.

— Соберёмся, — соглашается он, и в тоне слышится та же теплая, вальяжная убежденность, что и в объятиях. — Но у нас ещё полдня.

И в этих словах, весь он. Человек, привыкший контролировать время, графики и дедлайны, но сейчас сознательно отодвигающий весь этот мир ради нас.

Стеклянные двери супермаркета с шипением раздвигаются, впуская нас в царство предновогоднего ажиотажа. Воздух густо пропах мандаринами и человеческой усталостью. Я судорожно сжимаю список.

— Стратегический запас для праздника, — произносит Мир, с видом полководца беря под контроль тележку. Второй рукой тут же находит мою, будто так и должно быть.

Мы пробираемся сквозь толпу к рыбному отделу. Мир ведёт тележку уверенно, огибая семьи с кричащими детьми и задумчивых мужчин перед винными полками.

— Сельдь, — объявляю я, останавливаясь перед витриной. Глаза разбегаются. — Филе в масле, кусочки в рассоле, целая в пластике…

— Тактическая задача, — Мир подхватывает мою неуверенность, подходя ближе. — Критерии выбора: соотношение цена-качество, отсутствие костей, оптимальный уровень солёности.