Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 4)

Но в глубине души, в той ее части, что не была полностью выжжена дворцовыми интригами, жила странная, почти извращенная надежда. Надежда, что сталь в нем окажется крепче, чем она рассчитывала. Что однажды он сумеет вырваться. Не для того, чтобы свергнуть ее – она слишком стара для борьбы. А для того, чтобы доказать. Доказать ей, мертвому отцу, всему миру, что он – не просто тень. Что он чего-то стоит.

И если этот день настанет, она, возможно, даже испытает нечто вроде гордости. Прежде чем сделать все, чтобы снова загнать его обратно в клетку. Потому что стабильность Чосона была важнее судьбы одного человека. Даже если этот человек – ее кровь.

Она закрыла глаза, вдыхая аромат сандала. В ушах стояла тишина дворца – тишина, которую она создала и которой правила. Тишина, сквозь которую вот-вот должно было прорваться эхо будущей бури. И она, Пак Ми Хи, вдовствующая королева, будет слушать это эхо, готовясь встретить бурю во всеоружии, как встречала все бури за свои долгие семьдесят два года. Без страха. Без сожалений. Только с холодной, непоколебимой волей к власти.

В саду за окном на ветку сосны села сова. Ее большие, круглые глаза, казалось, смотрели прямо в покои королевы, видя все, что скрывалось за ширмами и ритуалами. Ми Хи встретилась с ней взглядом. Две хищницы, две королевы своих миров, разделенные оконным проемом. Сова бесшумно взмахнула крыльями и исчезла в наступающей ночи.

Королева Ми Хи позволила себе слабую, едва заметную улыбку. Ночь принадлежала хищникам. И она всегда чувствовала себя в ней как дома.

***

Тишина коридоров за покоями Вдовствующей королевы была особого рода. Она не была мирной – она была притаившейся, выжидающей, как затишье перед ядовитым выдохом. Здесь даже воздух казался гуще, насыщенный запахами лекарственных трав, воска и старой пыли, скопившейся в бесчисленных щелях между деревянными панелями.

Главный придворный евнух Ким шел неспешно, его мягкие, стеганые туфли не издавали ни звука. За спиной у него оставалась дверь в логово львицы, и с каждым шагом осанка его менялась почти неуловимо: почтительный изгиб спины распрямлялся, плечи отводились назад, подбородок приподнимался. Из слуги он вновь превращался в властителя теней, в паука, восседающего в самом центре дворцовой паутины.

Его личные апартаменты располагались не в главных зданиях, а в лабиринте служебных помещений к востоку от тронного зала. Снаружи – скромно, даже бедно. Но за дверью, укрепленной стальными пластинами и охраняемой двумя безмолвными, глазастыми евнухами помоложе, открывался мир, мало чем уступавший по роскоши покоям самих правителей.

Здесь не было окон. Вечный полумрак нарушали лишь масляные лампы в позолоченных бра, отбрасывающие теплые, пляшущие тени на стены, обитые темно-вишневым шелком. Воздух был пропитан сложным букетом: дорогие благовония из Аравии, сладковатый дым опиумной трубки, стоявшей на низком столике из черного дерева, и все тот же назойливый запах женьшеня – он исходил от маленькой жаровни, где томился целебный отвар. Ким считал, что именно этот отвар сохраняет его ясность ума и власть над ослабевающим телом.

Он сбросил парадный синий халат, и слуга-подросток, подобострастно склонившись, принял его, заменив на просторный халат из темно-зеленого бархата, расшитый серебряными нитями. Ким тяжело опустился на груду подушек у столика, протянул руку к трубке, но не закурил, а лишь обхватил ее прохладный янтарный мундштук, как скипетр.

В комнате, кроме него и слуги, находился еще один человек. Он сидел в тени, в углу, и только блеск его внимательных глаз выдавал его присутствие.

– Ну, что скажешь, Пён? – голос евнуха звучал теперь иначе: ниже, грубее, без придворной слащавой плавности. В нем слышалась усталость и власть.

Человек в тени, Пён, был его правой рукой, начальником дворцовой стражи внутренних покоев и, что важнее, главой разветвленной сети доносчиков. Тощий, с лицом, напоминавшим высушенную грушу, он был воплощением невзрачности, что и делало его идеальным шпионом.

– Король вернулся в свои покои, – тихо начал Пён. Его голос был монотонным, лишенным эмоций, как чтение доклада о запасах риса. – Выбросил корону, порвал халат. Сидел у окна. Потом к нему вошел Хан Со Ин.

Евнух Ким кивнул, его пальцы постукивали по янтарю.

– Содержание разговора?

– Стены в тех покоях толстые, а слуги, которые могли бы подслушать, либо его личные (и запуганы этим ястребом Со Ином), либо наши, но их он к себе близко не подпускает. Однако, судя по выражению его лица, когда он выходил провожать Со Ина… Он принял решение. Не смирился – принял решение.

– Какое? – в голосе евнуха прозвучал легкий интерес.

– Неизвестно. Но это не была покорность. Это было… холодное решение. Как у врача, который готовится ампутировать конечность.

Ким усмехнулся. Звук был похож на сухой треск.

– Врача? Он больше похож на пациента на моем столе. Но пусть думает, что держит скальпель. Это даже полезно. Отчаявшийся человек опасен, а тот, кто верит, что у него есть план – предсказуем. Он будет играть в покорного. Ждать своего часа. – Евнух потянулся к чашке с женьшенем и сделал маленький глоток. Горечь разлилась по языку, бодрящая и знакомая. – А мы будем знать каждый шаг его «плана». Как обстоят дела с девушкой?

Пён слегка кашлянул.

– Ким Ми Ён. Шестнадцать лет. Воспитывалась в строжайшем затворничестве. Умеет читать, писать, играет на гайагыме. Характер… податливый. Боится отца. Боится темноты. Любит сладости и вышивку. Ее мать и младшая сестра уже переселены в особняк в столице под нашим «присмотром». Девушке намекнули, что их благополучие зависит от ее безупречного поведения при дворе.

– Идеально, – прошептал Ким. Его взгляд стал отстраненным, он видел не комнату, а будущее. – Она будет идеальным проводником. Через месяц она будет делить с ним ложе. Через год родит наследника. И каждый ее вздох, каждая слеза радости или обиды будет доноситься до нас. Он попытается ее ненавидеть, отдалять… а она, бедняжка, будет лишь сильнее к нему привязываться, искать его расположения. И будет приходить к нам за советом, как его завоевать. Мы будем ее ушами. И ее устами.

Он помолчал, наслаждаясь изящностью конструкции.

– А что с тенью? С этим… бастардом?

Пён наклонился вперед, и тень исчезла с его лица.

– Хан Со Ин – проблема. Он как волк: предан только своей стае. А стая – это король. У него нет слабостей: не пьет сверх меры, не играет в кости, женщин, кажется, вообще избегает. Его люди в страже обожают его, потому что он честен и делит с ними все тяготы. Подкупить невозможно. Запугать… он не из тех, кто боится. Его единственная уязвимость – это сам король.

– Тогда, возможно, нам нужно создать другую, – задумчиво проговорил евнух. – Вдовствующая королева права. Нужно поместить рядом с ним кого-то. Не служанку – он таких не заметит. Соратника. Молодого офицера, амбициозного, голодного, но с темным пятном в биографии, которое мы будем держать. Кого-то, кто сможет стать ему… почти другом.

– У меня есть кандидат, – тут же отозвался Пён. – Лейтенант Кан. Сын разорившегося янбана. Отчаянно храбр, жаждет восстановить честь семьи. Имеет долги у ростовщиков из квартала Сочхон. Деньги решат его проблемы. А его амбиции и некоторая… наивность в вопросах дворцовых интриг сделают его идеальным инструментом.

– Займись этим, – кивнул Ким. Он закрыл глаза, ощущая приятную усталость, смешанную с удовлетворением. Все шло по плану. Тигренок в клетке. Грядущая невестка-шпионка. Преданный телохранитель, которого предстоит обезвредить. И он, евнух Ким, в центре всего, невидимая ось, вокруг которой вращается мир дворца.

Но в глубине его холодного, расчетливого ума, там, где хранились самые потаенные мысли, шевелилось что-то еще. Не страх, нет. Скорее, странное, почти ностальгическое чувство. Он смотрел на Ли Джина и иногда, в редкие мгновения, видел в нем не врага или пешку, а… воспоминание.

Сам Ким попал во дворец мальчишкой, сыном мелкого чиновника, попавшего в немилость. Кастрация была не выбором, а билетом в единственно возможное будущее. Он тоже был полон ярости, унижения, страха. И он тоже научился молчать. Научился прятать свою сталь. Он наблюдал, учился, лизал руки тем, кто был сильнее, и потихоньку, год за годом, паук за паутиной, строил свою империю из страха, долгов и тайн. Он стал мастером тишины, как его теперь называли некоторые за спиной.

И теперь он видел ту же ярость, то же унижение в глазах молодого короля. Разница была лишь в том, что у Ли Джина была корона. Но что такое корона без настоящей власти? Всего лишь тяжелый головной убор. Ким почти испытывал к нему нечто вроде уважения. Мальчик учился быстро. Он мог бы стать опасным соперником. Если бы у него было время. Если бы у него были союзники. Если бы не опыт и безжалостность того, кто уже прошел этот путь до конца.

– Он рисует, – вдруг сказал Ким, открыв глаза.

– Карикатуры. Да. На вас, на министров, на Вдовствующую королеву. Сжигает их. Думает, что мы не знаем, – отозвался Пён.

– Пусть рисует, – повторил Ким слова Ми Хи, но с иной интонацией. В его голосе звучало не просто расчетливое разрешение, а некое снисхождение знатока. – Это его месть. Безобидная. Пока он мстит на бумаге, у него не хватит духу на месть настоящую. И… принеси мне один из этих рисунков. Не сожженный. Мне интересно на них посмотреть.