Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 2)

– Я… понимаю, – наконец выдавил из себя Ли Джин. Каждое слово резало горло, как осколок стекла.

– Рад, что Ваше Величество столь благоразумно, – евнух склонился в почтительном, но неглубоком поклоне, который был оскорблением сам по себе, и удалился, его мягкие туфли бесшумно скользили по полированному полу, отражавшему, как в мутном зеркале, изогнутые своды потолка.

Ли Джин сидел еще долго, пока слуги не начали бросать на него тревожные взгляды. Он чувствовал, как немеет все тело, как холод от мраморного трона проникает сквозь слои шелка в кости. Наконец он поднялся. Его движения были механическими, как у хорошо отлаженной куклы на пружинах. Свита тут же окружила его плотным кольцом, и он покинул тронный зал, шествуя по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам в свои личные покои. Шел молча, глядя прямо перед собой, не видя роскошных фресок на стенах, изображавших сцены из мифов, не слыша почтительного шороха шагов позади.

Его покои, расположенные в самой защищенной части дворца, были убежищем, которое тоже не было его. Здесь каждый предмет, каждый слуга, каждый запах был подобран, одобрен и подконтролен либо бабушке, либо евнуху.

Двери из твердого дуба закрылись за ним с глухим, окончательным стуком, оставив снаружи придворных и стражу. Только тут, в полумраке комнаты, где единственным светом были последние лучи дня, пробивавшиеся сквозь бумажные окна, его плечи сгорбились на мгновение, будто с них сняли ту самую каменную дамбу. Он стянул с головы тяжелую царскую корону и швырнул ее на груду шелковых подушек у стены. Золото и нефрит со стуком ударились о деревянную раму кровати. Красный халат, вдруг ставший символом позора, он срывал с себя, не обращая внимания на дорогие застежки. Шелк рвался с тихим шипением. Одежда упала на пол бесформенным багровым пятном, похожим на лужу крови.

На нем осталась только тонкая белая нижняя рубаха и свободные штаны. В покоях было тихо. Запахло сандалом из курительницы и чем-то еще – острым, горьким запахом одиночества.

– Можно войти? – раздался спокойный, низкий голос из-за резной ширмы, отделявшей спальную зону от кабинета.

Ли Джин не обернулся. Он знал этот голос лучше, чем собственный.

– Входи, Ин.

За ширму шагнул мужчина в темно-синем, почти черном мундире начальника королевской стражи. Хан Со Ин был почти ровесником короля, но казался старше своей сдержанностью и шрамом, пересекавшим левую бровь – подарок от пьяного янбана, которого он однажды обезоружил, защищая еще принца Ли Джина. Его лицо с резкими, угловатыми чертами было спокойно, но глаза, острые и наблюдательные, как у ястреба, сразу заметили следы унижения на лице друга: тонкую белую линию сжатых губ, тень в глубине темных глаз, легкую дрожь в пальцах.

– Слышал, сегодняшнее заседание было… продуктивным, – осторожно начал Со Ин, подходя ближе. Его походка была бесшумной, как у кошки, результат долгих лет тренировок.

– Продуктивным? – Ли Джин горько рассмеялся, звук вышел резким и сухим, как треск ломающейся ветки. – Они утвердили воровство, а меня женили. В один день. Очень эффективно. Настоящие мастера своего дела.

Со Ин помолчал, изучая друга. Он видел не короля в парадных одеждах, а того мальчика, с которым когда-то тайком ловил сверчков в дворцовом саду, того юношу, что мечтал читать книги по государственному управлению, а не трактаты по этикету, чьи мечты о справедливом правлении разбились о каменные стены реальности, возведенные вокруг него с детства.

– На ком? – спросил он просто, без церемоний. Здесь, наедине, церемоний не было. Здесь был только Ли Джин и Со Ин. Так было с тех пор, как они оба помнили себя.

– На младшей дочери Правого советника, Ким Ми Ён. – Ли Джин выговорил это имя, как проклятие, с ненавистью, которая обжигала ему губы.

– Евнух Ким хочет привязать меня к своей семье навеки. Сделать своей собственностью. А бабушка… – он закусил губу до боли, чтобы не вырвалось что-то лишнее, чтобы не посыпались слова, полные давней, детской обиды, которая никогда не заживала. Старая рана, воспоминание о том, как она в детстве отстранила его, выбрав церемонию встречи китайских послов вместо его постели, где он лежал с горячкой и бредил, заныла с новой силой.

– Бабушка согласна. Для нее я всего лишь сосуд для продолжения династии. Чистая кровь Ли, которую нужно смешать с выгодной кровью, чтобы получить наследника. Мое сердце, моя душа – пустой звук.

Он подошел к окну, смотрящему на внутренний двор, где уже зажигали первые фонари. Дождь стих, оставляя на темном камне двора блестящие, как ртуть, лужи, отражавшие багровое закатное небо. Они казались темными, как слезы, пятнами на лице дворца.

– Она будет их глазами и ушами в моей спальне, Ин, – прошептал он, касаясь лбом прозрачной бумажной перегородки. – Она будет доносить каждый мой вздох, каждое слово, сказанное во сне. Она будет вынюхивать каждую мою мысль. И ночью… – он замолчал, глотнув воздух. – Ночью она будет их орудием. Ее тело будет ловушкой, а мой долг – попасть в нее, чтобы произвести на свет нового узника для этой клетки.

Со Ин стоял рядом, его молчание было красноречивее слов. Он не касался друга, не пытался утешить пустыми фразами. Он был просто здесь. Он всегда был здесь. Внебрачный сын знатного воина, чье происхождение закрывало для него любые карьерные высоты, кроме одной – быть тенью короля. Его преданность была единственной не купленной, не вынужденной вещью во всем дворце, а настоящей, твердой, как сталь его меча.

– Что будешь делать? – наконец спросил Со Ин, его голос был тихим, но в нем чувствовалась готовность. Готовность слушать, повиноваться, убивать, если нужно.

Ли Джин отвернулся от окна. В его глазах, еще минуту назад полных отчаяния и усталости, теперь разгорался холодный, жесткий огонь. Огонь человека, который слишком долго глотал унижения и понял, что может обратить его в топливо. Топливо для мести.

– То, что от меня ждут, – тихо сказал он, и его голос обрел странную, леденящую ровность. – Буду марионеткой. Послушной, тихой, покорной. Буду ненавидеть свою жену так открыто, чтобы они это видели и считали это слабостью. Буду презирать бабушку так осторожно, чтобы она чувствовала, но не могла доказать. Буду бояться евнуха так очевидно, чтобы он пресытился своим могуществом. Буду таким ничтожным, таким незначительным, таким предсказуемым в своей покорности, что они перестанут видеть во мне даже потенциальную угрозу. Перестанут смотреть на меня вовсе. Стану частью интерьера. Тенью на стене.

Он повернулся к Со Ину, и его лицо было маской ледяного спокойствия. Ни тени сомнения, ни искры прежнего отчаяния. Только расчет и решимость, выкованные в горниле унижения.

– А ты, мой друг, будешь моими глазами и ушами там, куда я не могу пройти. Моими руками там, где мои должны дрожать. Мы будем слушать. Мы будем ждать. Мы будем изучать каждого слугу, каждую щель в стене, каждую слабость наших врагов. Мы найдем их тайны. Их долги. Их преступления. И однажды, – он наклонился ближе, и его шепот был едва слышен, но в нем вибрировала сталь, – когда они решат, что тень не может укусить, что марионетка смирилась со своими ниточками, мы разорвем им глотки. Не метафорически, Ин. Буквально. Евнух, его брат, вся их паутина. Мы вырежем ее с корнем.

Со Ин медленно кивнул. Ни страха, ни сомнений, ни моральных терзаний. Только принятие, полное и безоговорочное. Для него Ли Джин был не просто королем. Он был другом, братом, единственным человеком, который видел в нем не «бастарда», а Хан Со Ина. И за это он был готов на все.

– Всегда, – произнес он одно слово, и в нем была клятва, крепче любой, скрепленной печатью.

– А теперь оставь меня, – Ли Джин вздохнул, и маска на мгновение дрогнула, показав невыносимую усталость, тяжесть, которая давила на него два года и теперь должна была давить всю жизнь, до самого конца, до самого акта мести или гибели. – Мне нужно… подготовиться к роли жениха. Выучить улыбку. Отразить в зеркале нужный взгляд. Придумать, как ненавидеть девушку, которую я даже не видел, но которая уже обречена разделить эту клетку со мной.

Когда Со Ин исчез за ширмой так же бесшумно, как появился, Ли Джин остался один в наступающих сумерках покоев. Слуги не смели войти без зова. Он был наконец по-настоящему один.

Он подошел к лаковому столику черного цвета, где лежали кисти, тушь и стопка тонкой, почти прозрачной бумаги. Рука сама потянулась к кисти. Он не стал писать стихов о тоске или планов действий. Он окунул кисть в тушь, смешанную с водой до серого оттенка, и начал рисовать карикатуру.

Сначала появился толстый, самодовольный евнух с лысой головой и хищной улыбкой. Затем от его пальцев потянулись толстые, похожие на кишечник, ниточки. Они опутывали маленькую, тщательно прорисованную королевскую фигурку в миниатюрной короне. Фигурка висела в воздухе, ее руки и ноги были скручены нитями. А рядом, чуть в стороне, он нарисовал старую женщину с лицом, похожим на маску театра, но – бесстрастным, с узкими щелями глаз. В ее костлявых руках были огромные ножницы, лезвия которых были направлены к нитям. Она не перерезала их, но была готова это сделать в любой момент, если кукла вздумает пошевелиться не так.