Настасья Карпинская – Шанс на счастье (страница 40)

Отключаю плиту, пить чай расхотелось. Подкурив недокуренную сигарету, окидываю взглядом кухню, прислонившись к подоконнику. Этот шикарный букет выглядит в моей квартире, словно жестокая насмешка. В убогой обстановке он смотрится вычурно и нелепо. Так же как и я выглядела рядом с Демидом. Вызывающе и неуместно. Мне до зуда в ладонях хочется разорвать эти бутоны в клочья, растоптать и вышвырнуть из квартиры, как и тот проклятый будильник, но цветы ни в чем не виновны. Разрушительное желание мне не свойственное. Они просто свидетели его жестокости и моей ничтожности. Смех смешивается со слезами, пальцы обжигает упавший на пол пепел, а в душе снова царит боль, и ей нет конца. Сколько это может продолжаться? Сколько ещё мне нужно терпеть? Сколько ещё каждый встретившийся на моем пути человек будет считать своим долгом плюнуть в мою сторону? Я не могу так больше, не могу. Я ненавижу это. Я их всех ненавижу. Проклятые цветы, проклятая квартира, чертова жизнь. С размаха скидываю на пол корзину и иду в комнату. Злость и отчаянье душит, раздирает на части. С желанием выйти на улицу я открываю сервант в поисках необходимой одежды, и старая дверца слетает с верхней петли, повисая на последнем гвозде. Это служит последней каплей. Я срываю её и отбрасываю в сторону. Пытаюсь отдышаться, успокоиться, но нажать на тормоз уже невозможно. Я кричу, захлебываюсь слезами и дергаю за все дверцы. Старые разболтанные саморезы с легкостью поддаются. Я отбрасываю их в стороны одну за другой, бью стекло и посуду. Всё, что попадается мне под руку, превращаю в груду мусора. Плач переходит в вой, вой − в крик до хрипоты. Словно выплескиваю скопившееся отчаянье и горечь, которой наполнена уже до краев. Слышу, как кто-то стучит в мою дверь, но я не открываю, я не хочу никого видеть, не хочу никого слышать. Я кричу, срывая связки и, в итоге, оседаю без сил на пол, затихая, всхлипывая и вытирая ладонями слезы. Сил больше нет. Злость утихает, на смену ей приходит пустота. От нового стука в дверь вздрагиваю. Нехотя поднимаюсь и, пошатываясь, бреду в коридор.

− Наконец-то, − вздыхает дядя Витя. – Дочка, у тебя случилось чего? Там Люська-дура, уже полицию собралась вызывать.

− Не надо полиции, – шепчу скрипучим голосом, горло нещадно жжёт. − Всё нормально.

− Тебе, может, помощь какая нужна? Ты скажи, дочь, я помогу, – прислоняюсь устало к косяку, ноги словно ватные.

− Мусор можешь вынести?

− Конечно, – дядя Витя что-то говорит, но я уже не слушаю. Просто отхожу в сторону, молчаливым жестом приглашая его в квартиру.

Через сорок минут обломки старого серванта вынесены к мусорным бакам вместе с осколками стекла. Вещи стопкой сложены на подоконник.

− Вот, держи, – протягиваю дяде Вите пару купюр. – На бутылку.

− Спасибо, дочь. Тебе, может, тоже крепенькой купить? – участливо интересуется сосед, и я даже на секунду задумываюсь над его предложением.

− А знаешь, купи мне сигарет и из продуктов что-нибудь. Холодильник пустой. Всё равно же в магазин побежишь, – вытаскиваю из кошелька ещё денег и протягиваю соседу. – И ещё, – я иду на кухню и, взяв корзину с розами, возвращаюсь к дяде Вите, – вот, жене подари. Праздник всё-таки.

Глава 27

Холод и темноту мартовской ночи разбавлял лишь огонек тлеющей сигареты. Я стою на балконе, втягивая ненавистный дым, и ежусь от прохлады. Попытка избавиться от терзающих мыслей снова потерпела провал. Бутылка бренди опустела на половину, а долгожданного забвения и сна не было. Семь дней превратились в семь изматывающих кругов. Бессмысленный забег день за днём, и я снова в самом начале. Жестокая проза современных реалий. Пустой холодильник, опустевшая квартира и скучающая Бася, требующая внимания. Наверное, она была единственной, кто на этой неделе был рад меня видеть, несмотря на моё паршивое настроение. Большинство старались обходить меня стороной, и это было неудивительно: моё раздражение превышало все показатели. На работе парни предпочитали передавать всё через Петра. А тот, в свою очередь, старался решить всё самостоятельно, не давая мне поводов для срыва, от чего я закипал ещё больше. Бессмысленная злоба, давящая и пожирающая меня изнутри, абсолютно не имеющая отношения к работе. Просто я налажал, и это бесило. Но странным был не только мой внутренний диссонанс, было ещё и другое: мне её не хватало. До какого-то дикого состояния не хватало её в моей жизни, в моей квартире. Не хватало её теплых ладоней на моей груди и аромата её волос. Не хватало смеха и её теплого взгляда. Жуткий дефицит всего этого сбивал меня, словно товарный поезд, не давая никакой возможности упорядочить свою жизнь. Семь дней без нее превратились в вечность. Успокоиться и отвлечься привычными способами не выходило. Сигареты, алкоголь летели в мусорку, работа больше не спасала. Я мог на час зависнуть над отчетами парней, вообще не понимая, о чём читаю. Это ужасно выматывало. И сегодня, выбирая букеты для матери и сестры, я поймал себя на мысли, что не дарил цветов Вике. Ни разу за всё это время, даже на её день рождения. Усманов прав, когда очередной раз повторяет, что я − бесчувственная скотина. Я не сомневался, отправляя ей с курьером букет. Сомнения в правильности поступка пришли уже позже. И теперь я не мог уснуть. На часах три ночи, а я глушу в одиночестве бренди, терзая себя мыслями. Стараюсь правильно оценить ситуацию, делаю нелепые и бессмысленные выводы, глухо матерюсь себе под нос и затягиваюсь очередной сигаретой.

***

Я уснула, просто выключилась. Истощенная нервная система уже сама включала режим энергосбережения. После, открыв глаза, лежала, тупо глядя на стену, отмечая отошедшие на стыках обои и различающиеся по оттенку на том месте, где ещё утром стоял сервант. Чёткие линии на стене двух цветов, темного и светлого, напоминали картины авангардистов и будили во мне желание от них избавиться.

Через полчаса я стояла, прислонившись к дверному проему, откусывала бутерброд, запивая его горячим чаем, и смотрела на освободившееся место, решая, что с этим делать. Понимаю, что если я сейчас себя чем-то не займу, то моё сознание сыграет со мной злую шутку. Руки так и чесались взять в руки телефон и набрать номер Демида. Зачем? Спросить, зачем прислал букет? Логичный вроде бы ответ. Но и тут был подвох: я подсознательно искала повод написать ему или позвонить, чтобы услышать его голос. Я это понимала. Поэтому удерживала себя от необдуманного поступка. Мы оба сделали свой выбор, и не стоит идти на поводу ложных надежд. У каждого своя жизнь. Наши пути вообще не должны были пересекаться, и мне стоит сказать ему и судьбе «спасибо» за проведенное рядом с ним время и оказанную помощь. Ещё спустя полчаса я, включив через телефон музыку, уже отдирала старые обои и двигала мебель. Очистив одну стену, я присела на диван, оценивая проделанную работу. Впервые за все эти дни улыбнулась сама себе. Просто так, испытывая какое-то непонятное удовольствие от вида голой стены. На часах было два ночи, когда я потащила мешки к мусорным бакам.

− В какой момент вы это почувствовали? Я имею в виду чувство одиночества? – Юлия Константиновна сделала какую-то пометку в своём блокноте и подняла на меня свой взгляд.

− Мне кажется, оно было всегда со мной, на протяжении всей жизни. Ведь не зря говорят, что люди проходят в этот мир и уходят в одиночестве.

− Вам кажется это нормальным или вы испытываете дискомфорт от своего одиночества? – очередной вопрос. Я стараюсь не раздражаться, я сама пришла сюда, по собственной воле.

− Мне сложно об этом размышлять.

− Почему?

− Вся моя жизнь словно разделилась на отрезки, и в каждом из них это состояние выражалась по-разному, – я стараюсь быть откровенной.

− Хорошо. Тогда, может, вспомните первый свой «отрезок»? − она снова что-то записывает.

− Это время, когда родители ещё были живы. Я была обычным ребёнком и очень хотела брата или сестричку. Мне было скучно играть одной, пока мама с папой были заняты. Казалось, что брат или сестра решит эту проблему.

− Избавят вас от одиночества?

− Да. Когда я пошла в школу, то эта потребность отпала, так как появились новые увлечения, друзья и подруги. Общения с ними было вполне достаточно.

− Вы были близки с мамой? – я задумываюсь на пару секунд, перед тем как ответить.

− Она была сложным человеком, с тяжелой судьбой и характером. Она любила меня, но… наверное, не умела это правильно выразить. У неё не было примера материнства. Она выросла в детдоме, поэтому, как дарить свою любовь, как её выражать, она не знала. Но я это понимаю только сейчас. Тогда, в подростковом возрасте, присутствовала некая обида за её жёсткость. Я ведь видела, как строятся отношения в семье одноклассниц.

− А как выражалась её любовь по отношению к вам?

− Удовлетворением базовых потребностей: таких, как еда, одежда, обувь. Ещё был шоколад по выходным, подарки на день рождения и Новый год. Доверительных откровенных бесед между нами не было. Даже когда она уже болела, то не позволяла себе нежности, также как слабости и слёз.

− Какой период своей жизни вы называете вторым «отрезком»?

− Те пять лет после смерти родителей, но до встречи с Демидом, – произношу его имя вслух и закусываю губу. Болит и всё ещё колет внутри.