Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 65)
Я в отчаянии повернулась к Шаньфэну, пытаясь найти хоть какой-то способ выбраться самой и вытащить остальных из ловушки, устроенной Офелией. Шаньфэн меж тем что-то протянул мне на открытых ладонях – полированный диск размером с блюдце, в матовой стальной оправе и переливающийся черным и серебристым. Разделитель маны, только в десять раз больше обычного. Я, даже не прикасаясь, чувствовала, как через него течет сила.
– Я не могу заставить тебя спасти нас, – сказал Шаньфэн. – Я могу лишь дать тебе то, что для этого нужно: всю ману, которую мы собрали, чтобы выстроить вторую школу. Добровольно и бесплатно.
Что было делать – запустить ему этим диском в лицо? Заорать? Но сквозь общий гвалт и вопли магов, отчаянно пытающихся спастись, я себя не слышала. Щиты уже начали подаваться, треща искрами. Сантиметр за сантиметром их подтаскивало к Ориону.
– Офелия взяла собственного сына и скормила его чревороту, а потом, чтобы замести следы, придала чревороту облик ребенка, – сказал Шаньфэн. – Вот что такое стоит здесь, а не мальчик, которого ты любила и который жертвовал собой ради других. Как бы он поступил на твоем месте?
– Замолчите! – рыкнула я, такая злая, что это слово вылетело у меня сразу несколькими голосами – Шаньфэн аж шарахнулся от меня. – На самом деле вас не волнует, как бы поступил Орион. Не больше, чем это волновало Офелию.
Я схватила диск, повернулась и произнесла заклинание призыва, накрыв всех сразу толстым сияющим куполом, на поверхности которого переливались радужные маслянистые разводы. Крики тут же стихли, превратившись в рыдания, когда заклинание оттолкнуло Ориона и его жадно шарящие руки.
Волшебники, которых он ухватил, рухнули наземь и тут же, дрожа, поползли на четвереньках прочь. Я пробралась через толпу к стенке купола. Мне пришлось сделать всего три шага, поскольку я двигалась в ту же сторону, куда тащила Руфь, и наше объединенное намерение почти мгновенно донесло меня до цели. Купол покрывал почти полпещеры, стоя на блестящей золотой надписи в центре – «Зло, не приближайся».
Блестящие голодные глаза Ориона смотрели на меня с интересом. Он потянулся к куполу, положил на него ладони, и поверхность начала, кружась, раздвигаться. Купол задержал бы его на некоторое время, но ненадолго. Орион уже знал, как пробиваться через защиту. Чреворот вовсе не представлял собой безмозглый голод. Он состоял из объединенного желания всех волшебников, которые его создали, – их жажды жизни, их искусства, хитрости, отчаяния.
Этого чреворота Офелия создала из неутолимого голода сотен выпускников, пытавшихся пробиться за ворота; она забрала всех, и членов анклавов, и неудачников-одиночек. Может быть, в первую очередь членов анклавов, которые подобрались так близко к воротам, что уже видели открывающуюся перед ними прекрасную раззолоченную жизнь. Она всосала всю их жажду жизни и влила ее в пустоту через своего невинного ребенка, уничтожив его, а затем возродив – в качестве оболочки для чреворота, которого сотворила.
И даже если Орион уже никогда не стал бы прежним, Офелия не отказалась бы от своего идеального оружия. Она скормила бы чревороту половину волшебников в этой пещере, а потом держала бы его на поводке, пока он не понадобится вновь; тогда она сделала бы портал и направила чудовище в нужное место. Может быть, Офелии еще долго удавалось бы управлять чреворотом. Он ходил бы с ней, зная, что ему предложат обед. Офелия бы быстро выдрессировала его вкусняшками. И проглоченные люди вечно вопили бы внутри – вместе с самой первой жертвой, единственной чистой душой, которую она нашла, чтобы раздавить и отправить в пустоту: душой Ориона. И никто, кроме меня, не мог этому помешать.
Я не торопилась. Я вообще ничего не делала – просто стояла за стенкой купола и смотрела, как он проталкивается. По лицу у меня текли слезы, и вся мана на свете оказалась в моем распоряжении, но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы изменить мир.
Орион уже просунул кончики пальцев, потом закрыл глаза, прислонился к куполу лицом и стал понемногу протискиваться – сначала стенка раздалась и пропустила нос, затем губы, щеки… Как только его лицо оказалось внутри, Орион открыл глаза и посмотрел на меня –
– Эль, – негромко сказала Аадхья у меня за спиной – голос у нее дрожал и был полон страха и слез, но она приблизилась и положила руку мне на плечо.
Лю тоже стояла рядом, прижимая к себе лютню, и держала Аадхью за другую руку. Она плакала.
Они пришли ко мне – и остались, – хотя все остальные отчаянно искали пути к бегству.
И Хамис тоже стоял рядом – он подался вперед, и на лице у него была та же решимость, что и в школе.
– Давай! – прорычал он. – Убей его и поставь точку, глупая девчонка! Хочешь оставить Ориона вот так? Тогда проще было скормить его Терпению!
Я могла двинуть Хамису в нос; я могла расцеловать его в знак благодарности, потому что во мне вспыхнула одинокая искра гнева и превратила отчаяние в чистый жаркий огонь.
– Нет, – горячо сказала я Хамису и Ориону, Офелии и Шаньфэну. – Нет. Я не оставлю его вот так.
Меня наполняла чистая золотая ясность вроде горящей у моих ног надписи – молитвы, начертанной на дверях Шоломанчи: «Зло, не подступай».
Но зло находилось внутри Шоломанчи с самого начала. Эти двери стояли на другом чревороте – на чудовище, которое отказалось уходить, потому что в мире не было охотничьих угодий лучше, чем школа. Терпение. И оно оставалось здесь. Орион не убил Терпение. Шоломанча еще стояла. Он
Я должна убить Ориона Лейка.
Я надела на шею цепочку с массивным шанхайским разделителем, перебросила сумку на грудь и достала сутры. Я открыла их и подняла повыше, позволив книге взмыть в воздух; золотые буквы так и засияли. Затем я потянулась к Лю и Аадхье и крепко сжала руки подруг, ощутив в ответном пожатии любовь и силу.
– Держитесь за меня, – попросила я. – Не отпускайте. Пожалуйста.
Орион уже почти преодолел щит, и я чувствовала ужас Аадхьи и Лю; испуганное биение их сердец отдавалось в руках. Нехорошо было об этом просить, но я все равно попросила:
– Пожалуйста.
– Мы здесь, – шепотом ответила Лю, и Аадхья, дрожа, пообещала: – Мы не уйдем.
Они положили руки мне на плечи, как во время спуска в колодец; немного помедлив, Хамис положил руки на плечи им, и от этого прикосновения у меня по телу словно пробежал электрический разряд.
Орион прорвался сквозь купол. Тот задрожал и обвалился, как тонкое стекло; осколки испарились, не успев коснуться земли. Орион направился ко мне, и я не отступила. Я ухватилась за него и сжала в руках все это – ужасный бурлящий гнев и то, что покоилось на нем, все, что требовало бесконечного топлива. Школу, которую выстроил сэр Альфред Купер Браунинг, чтобы спасти юных членов анклавов, пристройки, которые возвели лондонцы, чтобы увеличить количество мест. Десятки анклавов, чьи чревороты пробирались в Шоломанчу в поисках еды и в свою очередь становились жертвами Терпения и Стойкости. И Ориона. Ребенка, которого Офелия принесла в жертву в попытке остановить растущую волну злыдней… И я сказала ему негромко, мягко и искренне:
– Ты уже мертв.
Это почти не потребовало маны. Я говорила очевидную вещь, сообщала правду погибшим – Ориону, и всем остальным, кто поступил в Шоломанчу и не вернулся, и раздавленным жертвам, заложенным в основании чреворотов, которых пожрало Терпение. Они уже умерли, и это было ужасно, несправедливо, больно, но я сказала правду, и она их освободила, потому что чреворот, который сожрал Ориона – чреворот, который удерживал Ориона, – услышал меня и признал, что да, действительно, он уже мертв.
Не было ни плеска, ни распада гниющей плоти: сверхэффективный чреворот Офелии не нуждался в том, чтобы удерживать массу тел, у него и своя оболочка была неплохая. Но все-таки я почувствовала, как они
Орион почти выскользнул у меня из рук, я будто цеплялась за нечто нематериальное, еще одно магическое чудо, выстроенное в пустоте. Но я не отпускала. Я удерживала Ориона, Шоломанчу, колеблющиеся над бездной далекие анклавы, которых даже не видела, – удерживала все волшебные сады в мире, опирающиеся на крошечную точку в пустоте, где находился чреворот.