Наоми Новик – Первый урок Шоломанчи (страница 23)

Я огляделась – как раз вовремя, чтобы заметить Ориона, который мелькнул перед входом в читальню; белый блеск его прекрасного щита померк, когда он врезал им невидимому противнику. За Орионом тучей летели рильки – их крылья, из-под которых дождем капала кровь, издавали пронзительный визг. Я могла бы вбежать в читальный зал, героически заслонить выбившегося из сил Ориона и на глазах у толпы уничтожить всю стаю, потратив один-единственный кристалл маны, совсем как в случае с цапуном – и тогда никто бы не усомнился, услышав про чреворота. Мне бы даже не пришлось притворяться, что я его не видела. Я могла сообщить всем, что я от него убежала, и все равно остаться героиней. Даже великие маги не пытаются с ним бороться.

Я повернулась и пошла за чреворотом. Мне хотелось злиться, но я ощущала лишь дурноту. Мама никогда не узнает, что со мной случилось. Никто не увидит моей гибели. Может быть, кто-нибудь услышит мои сдавленные вопли за дверью, но не будет знать, что это я. Тот, кто их услышит, скоро и сам будет кричать. Мама не узнает… нет, обязательно узнает – точно так же, как узнала бы, если бы я воспользовалась малией. Скорее всего, сейчас, теплым летним вечером, в лесу, она ведет занятия по медитации и, закрыв глаза, думает обо мне – мама всегда обо мне думает. Она все поймет. Ей придется жить с этим до конца дней, как и с папиной гибелью.

Я плакала – единственным способом, каким позволяла себе плакать в школе: с широко раскрытыми глазами, отчаянно моргая, чтобы от слез не плыло перед глазами. Они текли по щекам и капали с подбородка.

Выход на лестницу был освещен. Я видела глянцевую, радужно переливающуюся поверхность чреворота, когда он протиснулся в дверь. За ним не оставалось никакого следа, ни слизи, ни даже пыли – я шла по гладкому, чисто выметенному коридору, а потом по лестнице, до самой площадки, ведущей на этаж младшеклассников. Там свет горел ярче. Я отчетливо видела чреворота, который уже разворачивал свои щупальца вдоль коридора – жуткая пародия на раскрытые объятия. Широко растянувшись, он посмотрел на меня десятками глаз; одни рты издавали тихое хныканье, другие лишь шумно дышали. Один из них произнес что-то вроде «ньег».

Я сжала в руке кристалл, подключилась к остальным, лежащим в шкатулке в моей комнате, а затем двинулась прямо к чревороту. Я боялась, что не сумею заставить себя коснуться его, но мне и не пришлось. Когда я приблизилась, он вытянул щупальце, обвил меня за талию и потянул к себе – ужасное ощущение даже сквозь магический щит. Словно меня облапил огромный потный мужик с липкими ручищами. Ближайшие рты начали нашептывать неразборчивые, невнятные, влажные слова, похожие на пьяное дыхание, только сразу с двух сторон. Я не могла избавиться от этой твари, которая желала меня – и рвалась внутрь. Я боролась. Конечно боролась. У меня не было выбора. Я пыталась вырваться, сопротивлялась и извивалась, но ничего не получалось. Я беспомощно висела в его хватке.

От щита была единственная польза: чреворот пока никак не мог за него проникнуть. Образно говоря – ни впихнуть язык меж моих сжатых губ, ни раздвинуть мне ноги. Но рано или поздно я должна была устать и сдаться. Я не сумела бы одолеть его. И только ужас и ярость при мысли о том, что я не смогу держаться вечно, заставили меня сделать хоть что-то еще. Я немного протиснулась вглубь, а потом с головой погрузилась в плоть чреворота, и это совсем перестало походить на чужие мерзкие объятия. Рта, глаз и рук не было – были внутренние органы; и тварь по-прежнему пыталась в меня проникнуть. Я должна была раскрыться, стать ее частью, слиться с ней, точнее, с отвратительной, ужасной, мокрой внутренностью умирающих существ, которые так и не умирали до конца, но вечно гнили и истекали кровью. Я начала вопить от одного ощущения всего этого вокруг себя.

Но я знала, что никто не придет на мой крик, и продолжала двигаться. Я втягивалась все глубже в чреворота, хватаясь за что попало как за веревки, которые хлюпали и выскальзывали из кулаков; я словно плыла сквозь плоть чудовища. Но на ходу я чувствовала свою ману – поток, который тек сквозь меня, помогая удерживать заклинание щита и оттеснять жадную тварь. Я понятия не имела, сколько силы использовала и сколько еще осталось – и хватит ли оставшегося, чтобы уничтожить чреворота, когда я доберусь до цели; и я вопила, и плакала, и слепо лезла вперед, не зная зачем… это было невыносимо. Учебник прав – выберите любой другой вариант, любую другую смерть – потому что я бы предпочла умереть, чем идти дальше.

И тогда я остановилась. Я остановилась и использовала лучшее из девятнадцати заклинаний, способных уничтожить целую толпу – самое короткое, всего три слова на французском языке, «à la mort» (но его нужно произнести небрежно, сделав жест запястьем, который большинство окружающих истолкуют неверно, а если ошибешься хоть чуть-чуть, заклинание убьет тебя). Если держать в голове столько условий сразу, трудно говорить небрежно. Но меня это не волновало. Смогу ли я здесь как следует шевельнуть рукой? Я не знала. И это тоже было не важно. Я делала то, что давалось мне естественно, – заклинание скользнуло с моих губ легко, как дыхание, и я шевельнула рукой – или просто подумала, что шевельнула. Мерзкая гадость вокруг стала полужидкой и гнилой, но само произнесение заклинания оказалось необыкновенно легким и приятным, поэтому я повторила, и еще раз, и еще, и еще, можно сказать, от облегчения. Я добавила и другие смертоносные заклинания, все, какие знала, на тот случай, если одного окажется мало. Но процесс не прекращался: гниение распространялось все шире, внутренние органы плавали в хлюпающей массе, глаза вылезали из орбит, прижимались к моему щиту и смотрели на меня, но при этом они стекленели и съеживались, а я продолжала убивать – и убивала, пока внезапно, в один прекрасный момент, чреворот не разорвался над моей головой как мешок и не сполз на пол, распадаясь на части. Последние несколько глаз были уже мертвы и пусты, когда тварь наконец превратилась в ошметки.

Мне казалось, что я пробиралась по нему целую вечность, но на самом деле я сделала не больше двух шагов от того места, где чреворот меня схватил. Он остался лежать на полу – чудовищный комок, похожий на обглоданный куриный скелет, только в позе эмбриона. Затем он тоже распался на куски плоти и комки слизи; весь коридор был покрыт кровью, желчью и гнилью.

Все это уже стекало в отверстия в полу – тщательно продуманные, грамотно расположенные, проделанные именно для того, чтобы эффективно убирать все следы несчастных случаев. Трубы начали хрипеть и давиться, и я подумала, что они не выдержат, – но тут же автоматически включились пульверизаторы на потолке и успешно смыли остатки чреворота.

Я не знала, скольких людей убила. Я понятия не имела, сколько раз произнесла смертоносные заклинания. Не сомневаюсь: жертвы были бы мне благодарны. Они бы предпочли меня чревороту.

Нужно было опустить щит – я в нем больше не нуждалась, и не стоило тратить ману. Но снаружи он был весь облеплен гнилью. Пульверизаторы остановились, и вонючая жидкость потекла вниз, собираясь красно-желтыми лужами в нескольких сантиметрах от моих ботинок. Мне не хотелось прикасаться к этой гадости.

Поэтому я просто стояла, дрожа и плача – слезы никак не останавливались, – а когда по губам потекли теплые и липкие сопли, меня чуть не стошнило, весь живот стянулся в узел. И тут кто-то крикнул:

– Эль! Галадриэль! Ты там?

И меня отпустило. Я подняла руки, раскрыла щит и спустила его на пол, потратив на это еще несколько капель маны, чтобы не запачкаться.

Орион сбежал с лестницы и появился в коридоре, запыхавшийся и обожженный – с одной стороны у него на голове обгорели волосы. Увидев меня, он остановился и тяжело вздохнул, как человек, который волновался, что ты где-то задержалась допоздна, а теперь сердится, убедившись, что ты цела и невредима.

– Я рад, что ты выбралась, – язвительно произнес Орион. – Кстати, все уже кончилось.

Я разрыдалась и закрыла лицо руками.

Глава 7

Горе

Ориону пришлось практически отнести меня в мою комнату. Правда, на всю дорогу сил ему не хватило: несколько раз он останавливался, и я немного шла своими ногами, а потом замирала и начинала плакать, и тогда он, испугавшись, снова брал меня на руки. По пути он сообразил, что я не просто так убежала в противоположную от читальни сторону, и, добравшись до моей комнаты, попытался выведать, что произошло. Возможно, он бы мне поверил – но какой был бы толк, даже если бы он поверил и рассказал другим? Наверное, никакого. В конце концов, все считали, что он влюблен в меня по уши. У Ориона обязательно спросили бы, видел ли он чреворота – а он не видел.

Я не стала выяснять. Я вообще не хотела об этом говорить. Я не ответила ни на один из его вопросов, кроме последнего: я сказала «нет», когда он спросил, хочу ли я побыть одна. Орион осторожно сел на кровать рядом со мной и спустя несколько минут обвил рукой мои плечи – еще осторожнее. Мне стало чуть легче, что на свой лад было ужасно.

В какой-то момент я заснула. Орион оставался со мной весь вечер; он разбудил меня незадолго до ужина. Глаза у меня слипались, горло ныло. Я брела как в тумане, не предпринимая абсолютно никаких мер предосторожности. Хорошо, что Орион от меня не отходил. Из отверстия под столом, за который я села, выглянул глаз на стебельке, похожий на водянистую зеленую кляксу (стол был скверный, но я не стала выбирать). Клякса посмотрела на лодыжки Ориона и тихонько нырнула обратно, решив не вылезать. Я промолчала.