Наоми Критцер – Кто ты на Кэтнет? (страница 6)

Раздался звонок; Рейчел дорисовала пару деталей и закрыла колпачок.

— Пошли, — сказала она мне.

На МХК мы опять рисовали. Сегодня нам предложили пробовать разные материалы, и учитель расставил на нескольких столиках стаканчики с углем, сухой и масляной пастелью и цветными карандашами. Разложил везде маленькие листочки хорошей бумаги для рисования размером с открытку, чтобы мы двигались от стола к столу. Я как хвост ходила за Рейчел, а она сразу направилась к пастели и поставила перед собой открытку с колибри, чтобы рисовать с натуры.

Я была почти уверена, что кроме меня и Рейчел на этом уроке все укуренные.

— Где ты научилась так хорошо рисовать? — спросила я.

Она прошлась критическим взглядом по моему бездарному рисунку с ирисом. Я выбрала что-то простое на вид для рисования. Как же, простое.

— Ты рисовала, когда была маленькая? — спросила она.

— Да. — Я в основном рисовала людей. Получалось плохо. Какое-то время я рисовала человекоподобных кроликов. Они тоже были так себе. Мама держала для меня мелки и бумагу, когда мы переезжали из города в город, но не думаю, что мои рисунки добирались до машины при переезде.

— Сколько тебе было, когда ты перестала рисовать ради удовольствия?

— Не помню. Когда-то в началке, наверное.

— Большинство людей перестают рисовать, когда они маленькие, поэтому их рисунки так и остаются детскими. А если не бросать, начинаешь рисовать лучше.

К нам подошла одна из укуренных с фломастером. В надежде, что Рейчел сделает ей боди-арт.

— Одну только бабочку? — умоляла она.

— Подходи на обеде, — ответила Рейчел, возвращаясь к рисунку и смазывая крылья птицы пальцем.

— Ты прямо мастер, — сказала я. — Судя по всему. — Я показала на расстроенную девочку, вернувшуюся к своей парте.

— Ну, я действительно много рисую. — Рейчел потянулась убрать волосы с лица, посмотрела на запачканные пальцы и передумала. Я протянула руку и убрала ей волосы за ухо, а она косо мне улыбнулась.

— Значит, ты не рисуешь. А что ты делаешь?

— Иногда фотографирую.

— Я думала, у тебя нет телефона.

— У меня есть цифровая камера, просто без телефона. На этом уроке разрешают заниматься фотографией?

— Нет, но тебе не нужно рисовать хорошо, чтобы получить пятерку. Достаточно ходить на уроки и показывать, что стараешься.

Я оглянулась и понизила голос:

— Похоже, сюда пихают всех, кто на грани отчисления.

— Да, так и есть. Но еще и тех, кто любит искусство. Ты из каких?

— О, меня точно считают на грани отчисления. Это же моя пятая старшая школа.

— Погоди, пятая? В каком ты классе?

— В одиннадцатом.

— Тебя выгнали из предыдущих четырех?

— Нет, просто мы с мамой много переезжаем.

Рейчел посмотрела на меня с интересом, потом вновь занялась рисунком.

— Это ей из-за работы приходится все время переезжать?

— Нет.

— Вы скрываетесь от закона?

Это был довольно необычный вопрос, и, подняв глаза, я не могла понять, шутит Рейчел или нет.

— Если бы и бежали, я бы вряд ли тебе сказала.

— Может быть, — ответила Рейчел. — Когда я училась в шестом, тут проездом была девочка, которая так и сказала — ее родители скрываются от закона. Но оказалось, они просто были психически больные.

— Правда? — Я была заинтригована. Я редко слышала о других хронических путешественниках. — Мы убегаем от моего отца, а не от закона. Он опасен. Не знаю, почему мама не поговорит с полицией или еще с кем, вместо того чтобы переезжать.

— Ну, полиция здесь отстойная, — сказала Рейчел. — Прошлой весной накрыли одну тусовку…

— Это о ней вы говорили за обедом?

— Нет, это было летом. Прошлой весной была большая тусовка у старшеклассников, все собрались у одной пещеры. Когда появилась полиция, они разбежались, и, разумеется, чисто по случайности полиция погналась за Брайони. А я была с ней, так что забрали обеих. А потом еще заставили дышать в трубочки, и я тебе клянусь, только больше разозлились, когда поняли, что мы не пили. Тогда они сказали, что мы, наверное, употребляли что-нибудь потяжелее.

— А вы употребляли?

— Нет! Короче, моя мама и мама Брайони нашли адвоката, и дело замяли, но у нас в городе всего пять копов, и они все меня ненавидят. Как и Брайони, но ее они и так ненавидели, потому что у нее черная мама.

Зашибись городок. Мне нравилась Рейчел, но кажется, она была единственным, что тут было хорошего. Ну и может быть, Брайони. Все равно. Чем раньше заставлю маму переехать, тем лучше. Интересно, почему учительница литературы не отправила меня к директору? Странно.

Когда я пришла домой, мама спала. Это можно было считать ухудшением по сравнению со вчерашним вечером, когда она сидела уставившись в стенку. Я перекусила и вышла на улицу с фотоаппаратом. Перед домом, где мы живем, был двор, но без нормального сада. Посреди двора возвышался столб с фонарем. Кто-то соорудил нечто вроде клумбы из кирпичей у его основания и посадил цветы. Но лето выдалось сухое, и еле живые цветы выглядели печально, потому что никто их не поливал. Трава во дворе хрустела.

Через улицу виднелся газон, который хозяева явно усердно поливали. На траве стояла статуя гуся, наряженного в тряпичный чепчик.

Я сняла гуся и цветы, а потом заметила на фонаре на маленьких железных завитках под самой лампой тучу паутинок с пауками. Редко можно встретить, чтобы пауки жили вместе помногу, но здесь они все могли прокормиться, ведь свет привлекал множество насекомых.

Я сфотографировала пауков и их паутинки, и задумалась: как называется такое скопление? Колония? Пауковая плетенка? Паучий кондоминиум? Паучий коллектив? Я никогда не была таким фанатом пауков, как Firestar, но, глядя на них через фотоаппарат, начинаешь их больше ценить: они умеют обрабатывать паутину или жертву двумя или четырьмя ловкими лапками одновременно. Вообще паутина — это круто, но тут она была спутанная, пыльная, вся в остатках мотыльков. У Firestar есть фотографии совершенно потрясающей паутины, которую паук сплел в углу их крыльца: она вся была в каплях росы и рассветных лучах. Паучий шедевр. Паучий шедевр уровня Рейчел, а не Стеф.

— Стеф, — позвала мама с порога.

Что ж, по крайней мере, она встала с кровати. Я оглянулась: уже смеркалось.

— Идти домой? — спросила я.

— Да, я хочу запереть.

Я направилась за ней в дом. Она заперла дверь и забаррикадировала ее стулом.

— Как прошел день? — спросила она, как будто пытаясь быть нормальной.

— Все ОК. Но школа тут ужасная.

Она поморщилась и ничего не ответила.

Может быть, у нее и впрямь психическое заболевание, а не страх перед реальной угрозой? Так мне казалось в дни, похожие на сегодняшний, когда она почти ни на что не реагировала. Правда, я не думала, что у нее галлюцинации. В любом случае я все равно не могла заставить ее пойти к психиатру, как не могла заставить вернуться в Фиф-Ривер-Фоллз.

Я знала, что это бессмысленно, но сказала:

— В Фиф-Ривер-Фоллз я могла бы пойти на испанский и не читала бы «Алую букву» по третьему разу. И могла бы ходить на фотографию.

— Прости, — ответила она.

Я отправилась к себе в комнату и загрузила фотографии в ноутбук, чтобы лучше их рассмотреть. Одна фотография с пауком вышла неплохо, и я выложила ее и отметила Firestar. Потом перешла в свой Котаун, чтобы пожаловаться всем на ужасную училку литературы.

— Поверить не могу, что она хотела порвать чужой рисунок, — откликнулся Марвин.

— Да, это вообще жесть, — написал Икосаэдр.

— Она старая? — спросила Гермиона. — Типа таких учителей, которые ненавидят детей, но продолжают преподавать, потому что через два года уйдут на пенсию?

— Нет, — ответила я. — Не седая, без морщин.

— Надо ее как-нибудь убедить уйти, — написали ЧеширКэт. — Сделать ей одолжение.