NANIKONI – Серый. Круг Иттена (страница 1)

NANIKONI

Серый. Круг Иттена

Вступление

Круг Иттена — основа, с которой начинает художник. Двенадцать цветов, расположенных в идеальном круге. В нем нет развилок, переплетений - лишь оттенки. Каждый на своем месте.

Самое завораживающее в рисовании - процесс смешивания красок. Почти таинство: ты с предвкушением наблюдаешь, как из двух оттенков получается новый цвет. Но чем чаще пробуешь, чем глубже погружаешься в ремесло, тем меньше тебя интересует сам процесс. Ты уже знаешь, что красный с желтым дают оранжевый, а синий и зеленый - цвет морской волны. Эти сочетания неизменны. Ты больше не смешиваешь из любопытства - ты делаешь нужный цвет.

Но у этого круга есть свои законы - противоположные цвета, их еще называют комплементарными. При сочетании они дают один и тот же результат - серый.

Серый часто обходят стороной. Большинству нравится яркость: живые, насыщенные оттенки. Именно поэтому комплементарные цвета используют отдельно, не смешивая их между собой. Это правило, которое обычно не нарушают.

И все же, в одной тихой картинной галерее, появляется серый холст. Уродливый, неказистый, такой неправильный на фоне остальных красочных работ. Но был в нем свой смысл, скрытый от глаз обывателей. Стихия, подвластная лишь тем, кто присутствовал при его создании.

И у этой картины было два постоянных посетителя.

Глава I : Смешение

Ее тело было ватным, почти неосязаемым.

Казалось, она растворяется в вязкой гуще, без возможности пошевелиться и всплыть на поверхность. Голова отзывалась тихим гулом, а попытки собрать хаос перед глазами не увенчались успехом.

Из оцепенения ее вывел сильный толчок. Яркий калейдоскоп цветных узоров резко сложился в цельную картину.

Он вошел.

Как входит цвет в цвет. Без предупреждения, без перехода, без попытки сохранить исходную чистоту. Пространство внутри нее заполнилось целиком - твердо, глубоко, не давая возможности отступить.

Стон, сорвавшийся с губ, стал первым подтверждением, что пути назад уже нет. Это был звук, которого не должно существовать в ее жизни и который никто не должен был услышать.

Он навис сверху. Его глаза скользили по ее телу, словно анализировали каждое едва заметное движение тела. В его взгляде застыл вопрос: «Могу ли я продолжить?»

И она не думала. Тело отозвалось раньше, чем сознание успело вмешаться. Тонкая струна напряжения резко оборвалась, освобождая место для новой, необузданной энергии.

Стоило ей двинуться, как все остальное перестало существовать. Сузилось до точки, в которой уже не было ясно: где заканчивается он и начинается она. Каждое касание создавало электрический поток, заставляя тела искать друг друга. Ближе, глубже, сильнее. Действие без насыщения, без остановок.

Изголовье кровати билось о стену, словно посреди комнаты поставили метроном, который с каждой минутой менял свой темп. Основание шаталось, матрас проседал под натиском их объединенного веса, втягивая два тела в образовавшуюся вмятину. Они тонули в этом провале, но не пытались выбраться.

Их стон слился в единый звук - чужеродный, хриплый, рвущийся из самой глубины. Скрип, дыхание у основания уха, шлепки тела об тело. Это была симфония. Запретная. Разрушительная.

Оглушающая тишина в комнате не давила. Не имели значения ни свет, скользящий вдоль приоткрытой двери, ни шум, доносящийся из другой комнаты, ни тиканье часов. В созданном ими же вакууме существовали лишь две переменные: Он и Она. Без лиц, без имен. Лишь водоворот из двух чистых, комплементарных оттенков.

Конец был похож на цунами. Необъятную волну, которая неизбежно затопит все, к чему прикоснется. И когда она накрыла их, когда тело отозвалось заключительным импульсом, это оказалось не плавное угасание и не сладкое послевкусие. Это был обрыв. Они сорвались с него, падая куда-то вниз.

Они рухнули на кровать пластом. Двумя фигурами, размазанными по поверхности, без четкой границы и формы. Тишину нарушало только тяжелое дыхание - оно напоминало, что они еще здесь.

Прижатые друг к другу липкой влажной кожей, они слушали, как их сердца бьются вразнобой и пытались найти общий ритм, который уже не мог существовать.

Глава II : Он

Контроль

Сорок одна минута, сорок шесть секунд - время, которое занимает дорога от дома до офиса. Я приезжаю в восемь. Всегда. Без опозданий, без слов “проспал” или “пробка”. Длинный коридор: двадцать шесть шагов. Лестница: тридцать две ступени. Мои шаги отчетливо слышны. Они эхом разносятся по пустому офису, еще не наполненному голосами и суетой. Я снимаю серый пиджак и вешаю его на крючок у окна.

Декабрь. Небо затянуто плотными облаками, отчего город под ним кажется плоским и тусклым. Приоткрываю окно, вдыхаю свежий, леденящий воздух улиц. Ветер обдувает черные пряди волос, оставляя мысли чистыми и готовыми к работе. Сажусь в кресло, поправляю кружку так, чтобы ручка смотрела прямо.

Среда. Проект почти закончен. До сдачи еще пара дней, поэтому я успеваю уложиться в срок. Эта мысль дает короткое облегчение.

Пальцы отбивают ритм по клавиатуре, рядом тикают старые коричневые часы. Их ход совпадает с темпом нажатий. Успокаивает.

Обычный день.

Я тянусь, чувствуя, как затекли плечи, а глаза от напряжения невольно начинают заплывать. Провожу рукой по лицу, почти машинально, будто можно стереть с себя накопленную усталость. Под пальцами заросшая щетина. Надо будет побриться на выходных.

За дверью слышны шаги. Кроксы. Эти звуки невозможно перепутать.

- Пошли. Сегодня куриные котлеты с гречкой, - говорю заранее, не оборачиваясь.

- С чего ты взял, что я зову тебя на обед? Тебя начальник вызывает. Срочно, - тот явно не ожидал, что его намерения считают так быстро, поэтому попытался подшутить.

Он стоит в дверях, скрестив руки. Миловидный парень, лет на двадцать моложе меня. Белые кроксы, разноцветные фигурки на них. Так и не понял, кто на них изображен. Он без умолку рассказывает про свои любимые киновселенные каждый день. Иногда хочется поставить его на беззвучный.

Он улыбается, ожидая реакции на его шутку.

Тяжело вздыхаю. Отодвигаю стул и направляюсь в сторону выхода, не обращая внимания на его едва грустное лицо. Шутку не оценили. Может хоть сегодня даст поесть спокойно.

В столовой он уже забыл обиду и увлеченно обсуждает новую серию сериала про супергероев. Я почти не слушаю. Мой взгляд цепляется за то, как мошка, перебирая крыльями, бьется о стенки стакана с чаем. Она не понимает, где выход.

После обеда опять офис.

Часы отстучали восемь раз. Рабочий день окончен. Солнце уже давно скрылось за горизонт, оставляя шумный город томиться в искусственном свете. Машина мчит по знакомым улицам. Мигание светофора и нога автоматически ложится на тормоз.

Красный.

Цвет опасности. Цвет крови. Цвет ссадины на колене, когда я впервые подрался с соседским мальчиком, не поделив с ним машинку.

Зеленый.

Цвет травы. Цвет стен в подъезде родного дома. Цвет ящерицы, которую когда-то поймал и прятал в банке, пока отец не нашел ее.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь.

- Молодость, - говорю вслух.

Слово застревает где-то на кончике языка, добираясь по закоулкам сознания до самого центра. Улыбка медленно сползает, оставляя после себя отпечаток чего-то незримого, давно позабытого.

.

Инициализация

Кажется, все началось двадцать лет назад.