Нани Кроноцкая – Неразличимые (страница 2)
Вошедшие заняли столик у окна, за которым темнел загадочный и строгий силуэт Кунсткамеры. Неоновая вывеска напротив отбрасывала на их лица мертвенный, сине-зелёный свет, и Виктория снова поймала себя на том, что в чертах ведуна ищет что-то чуждое, незнакомое. Искала и не находила. Лишь нарастающее, тревожное узнавание.
– Я работаю с артефактами, – начала Вика, уклончиво избегая его прямого взгляда. Ее пальцы с тонкими серебряными ободками на ногтях медленно спрятали изящную ложечку в почти черном кофе. – Реставрирую старые книги. Магические трактаты, по большей части.
– Очень странно тогда, что мы раньше не встретились в «Хроносе», – Виктор осторожно пригубил свой эспрессо. Каждое его движение было точным и экономным, словно он бережно расходовал силы. Ведун. Это редкое племя отличалось стремлением к контролю во всём. – Я там часто бываю. Коллекционирую старинные медицинские книги. Обо всем остальном вы, наверное, догадываетесь. Служу в отделении магической реабилитации при Главном госпитале. Моя специализация – диагностика и купирование последствий контактов с аномальными сущностями.
– Тени? Призраки? Сглазы? – уточнила она, и в голосе прозвучала привычная нотка легкой насмешки. Она отломила крошечный кусочек брауни, позволив горьковатому вкусу темного шоколада растечься по нёбу.
Уголок его губ дрогнул. Виктор отставил чашку, и фарфор мягко звякнул о блюдце.
– В моей картотеке это значатся как «посттравматические астральные деформации» и «энтропийные инверсии биополя». Но если говорить без протоколов… Да. Тени, призраки, сглазы. Последствия магических вмешательств. Неудачных ритуалов. Пробои в энергетике. – Он посмотрел на нее прямо, пронзительно. – Как и вы, я вижу сокрытое. Но вы читаете историю, вписанную в предметы. А я – эмоциональные шрамы на душах.
– И лечишь их? – Вика приподняла тёмную бровь. – Светом и силой воли?
– Иногда – иссекаю. Иногда – помогаю ткани зарубцеваться. Не все шрамы стоит убирать, некоторые просто нужно сделать менее болезненными. А вы? Вы просто читаете истории, вплетенные в страницы, или вступаете с ними в диалог?
Вопрос застал ее врасплох. Обычно люди не понимали тонкостей.
– Иногда книги кричат, – тихо сказала она, глядя на пламя свечи, отражавшееся в его зрачках. – Шепчут проклятия или поют колыбельные. Моя работа – услышать и… договориться. Переписать тишину поверх чужих кошмаров.
– Договориться, – он повторил за ней, и в этом слове было что-то теплое, почти одобрительное. – Интересный термин. В моей практике он обычно заменяется на «подавить» или «нейтрализовать».
– В этом и есть разница между нами, ведун. Ты подавляешь. Я – слушаю.
Из темного угла донеслись новые аккорды гитары – тревожные и прекрасные, как предгрозовой ветер.
Их разговор тек, как тёмная, глубокая вода, – плавно, с опасными подводными течениями. Они говорили о магии как о ремесле, о Петербурге как о живом, дышащем историей существе, о том, как странно и одиноко быть настолько сильным в свои двадцать четыре года. Интеллектуальный поединок был изощрённым, почти дуэлью. Каждый выверенный аргумент – точный укол. Каждая найденная общая мысль – робкий, осторожный шаг к сближению.
– Вот, взгляни, – не выдержав, Виктория кончиком пальца коснулась тяжёлого медного подсвечника на их столике. – Его отлили в 1898-м для особняка на Английской набережной. Хозяин любил при нём читать французские романы. А после… его сын ударил этим подсвечником служанку. Насмерть. Здесь до сих пор висит отчаяние. И гнев.
Виктор внимательно посмотрел на её руку.– Да. Чувствую вспышку ярости. И вину. Острую, словно осколок стекла. Ты права. – Он оторвал взгляд и обвёл взглядом зал, его брови чуть сдвинулись. – Странно, что такая вещь до сих пор здесь. В общественном месте. Практически открытая рана. Почему её не очистили?
Вика с лёгкой, почти незаметной усмешкой провела пальцем по краю своей чашки.– Кто знает… Слабые иные могут не слышать самой истории, лишь ощущать фоновый дискомфорт. Их будет просто… раздражать этот столик, они предпочтут сесть в другом углу. А обычные люди спишут внезапно накатившую тоску или злость на усталость, плохую погоду или магнитные бури. Мир полон рациональных объяснений для иррационального.
Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто прислушивался к чему-то внутри.– Наверное, трудно так… – Виктор осторожно подбирал слова. – Жить в окружении громко кричащих предметов?
– Когда дар только открылся, было нелегко, – призналась она, и в её голосе впервые прозвучала отголоском та детская растерянность. – Головные боли, бессонница. Мир был похож на блошиный рынок, где каждый лоток орёт тебе в ухо свою историю. Но я научилась… ставить звукоизоляцию. Не слышать. Как житель дома, стоящего напротив стадиона. Сначала сводит с ума, а потом становишься selectively deaf – избирательно глухим.
– Избирательная глухота… – он повторил это словосочетание, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с лёгкой тревогой. – А я, наоборот, боюсь её как огня. Для меня самое сложное в моей работе – не позволить себе оглохнуть к чужим страданиям. Не перестать слышать эти шёпоты боли. Иначе какой в этом смысл?
Её взгляд снова стал пристальным, изучающим.
– Очень опасно. Ты слушаешь, чтобы лечить. А чтобы лечить, нужно дистанцироваться, иначе сгоришь. Я же… я слушаю, чтобы понимать. Для этого мне не нужно растворяться в этом шуме. К счастью, предметы не умирают от сердечных приступов.
– Зато скучно не бывает, – уголки его губ тоже тронула почти невидимая улыбка. – А твои «тени» не пытаются переписывать «акустику» вещей?
Виктория рассмеялась, и это был лёгкий, серебристый звук, заставивший пламя свечи на миг качнуться.
– Нет. У них на это нет сил. Хотя… – она снова скользнула взглядом по подсвечнику, – возможно, ты прав… Мне просто в голову не приходило подобное. А ведь иногда именно предметы являются первопричиной душевной язвы.
– Вот видишь, – мягко сказал он. – Границы снова размываются.
Их взгляды встретились поверх трепетного языка пламени свечи. В воздухе на мгновение повисло что-то хрупкое и невероятно важное. Виктор медленно, давая ей возможность отпрянуть, протянул руку через стол, как будто бы для того чтобы поправить съехавшую набок бумажную салфетку. Его мизинец на долю секунды коснулся её запястья.
Их вырвало. Выбросило резко и безжалостно.
Не из уютного полумрака кафе – из самой ткани времени.
Один миг – и трепетное пламя свечи сменилось дрожащими отблесками факелов на стенах, испещренных молитвами, что струились, как струйки чужого пота. Леденящий холод грубого камня впился в босые подошвы. Воздух стал спёртым, густым, отдающим плесенью сырых склепов и сладковатым, тошнотворным запахом страха.
И он… другой он. Высокий, исхудавший до состояния тени, в грубом, грязном балахоне. Его лицо, такое знакомое и до боли чужое, было искажено гримасой отчаяния и слепой, исступлённой любви. Алан. Имя пришло само, как приходит знание о том, что рука обожжена. Он стоял на коленях перед женщиной. Её волосы были растрёпаны, а в широко распахнутых глазах горел нездоровый, лихорадочный блеск. Изабель.
– Я спасу тебя! – её сорванный, истеричный крик разрезал плотную пелену ужаса. Она билась в его цепких руках, а в её пальцах блестел странный амулет – тот самый, чьё отражение сейчас лежало у них в карманах. – Разделю свет и тьму в тебе! Они убьют одного человека, но ты… ты выживешь!
И всё. Всепоглощающий, животный ужас, от которого стынет кровь в жилах. Не её страх – его. Осознание, происходящее где-то в глубине его, Алановой, души, что он сам, своими руками, разрывает её на части. Что он её убивает.
Стул с оглушительным грохотом опрокинулся на каменный пол кафе, вернув Викторию в сию секунду. Она стояла, дрожа всем телом, не видя ничего вокруг, кроме мертвенных лиц в отсветах давно погасших факелов. Воздух Питера снова пах дождём и кофе, но в горле стоял комок пыли и гари из другого века.
– Прости… – выдохнула она, не глядя на Виктора, с трудом ловя ртом воздух, который казался слишком жидким, слишком безжизненным после той спёртой атмосферы склепа. Её пальцы впились в край стола, белые от напряжения. – Мне нужно… Мне необходимо уйти.
И, не дожидаясь ответа, она бросилась к выходу.
Глава 3. Память, отлитая в плоть
Вика выплеснулась на улицу, под ледяной невский ветер. Он пронизывал насквозь пальто, но даже это было в тысячу раз лучше каменного мешка. Не задерживаясь и не оглядываясь, судорожно прижимая к груди сумку с проклятым амулетом, она побежала по 2-й линии. Где-то в глубине её души родилось твёрдое знание: Виктор непременно пойдёт за ней. Виктория этого не хотела. И отчаянно, до мелкой дрожи в коленях, ждала.
Её укромное убежище располагалось всего в нескольких минутах ходьбы. Дом под номером 13, тот самый, с рыжими стенами и затейливыми лепными маскаронами над окнами, стал её надёжной гаванью. Ключ от парадной, словно живой, трепыхался в руке, но Вика сумела с ним справиться. По тёмной, пропитанной сыростью лестничной клетке, направо, мимо погружённого в дремоту консьержа, она проскользнула в узкий коридор, который вёл к чёрной лестнице и наверх. Она стремительно взбежала по узким ступенькам и уже через несколько минут оказалась в своей мансарде, под самой крышей.