Nana Ryabova – Сжигая себя (страница 1)

Nana Ryabova

Сжигая себя

Пролог

Передрассветом города молчат по-разному. Деревня замирает в росистой, звенящейтишине, где каждый звук — событие: хруст ветки под лапой барсука, падениетяжелой капли с крыльца на землю. Провинциальный городок вздыхает во снепьяным, глубоким сном; скрип одинокого фонарного столба на пустой улице звучиткак признание в любви вселенной.

НоМосква не спит. Она притворяется. Она замирает на краю вдоха, превращаясь изрычащего, сверкающего фары-глазами зверя в напряженно молчащего хищника,присевшего в засаде. Её тишина — это не отсутствие звука, а гул. Гул спящихмиллионов, сливающийся в низкочастотную молитву. Гул охлаждающего асфальта,впитывающего за ночь следы шин и каблуков. Гул подземных рек метро, где дажесейчас движутся рабочие поезда, и гул неусыпных серверов в стальных чревахбанков, перегоняющих виртуальные миллиарды по волоконно-оптическим венам. Этотишина натянутой до звона в висках струны, вот-вот готовой лопнуть воглушительной симфонии утра: рёве мусоровозов, скрипе тормозов первойэлектрички, слитном гуле будильников в тысячах квартир.

Ив самой сердцевине этой паузы, на высоте двести семьдесят метров, в пентхаусебашни «Золотой купол-2», жила женщина, чья жизнь была столь же безупречна,столь же искусственно создана и столь же хрупка, как идеальная гладь озераперед бурей. Воздух здесь был разрежен, стерилен, пахнул озоном после ночнойочистки системой климат-контроля и едва уловимыми нотами лилий в хрустальнойвазе. Звуки с улицы не долетали, превращаясь в далекое, космическое свечениеогней в бездне за панорамным окном, которое занимало всю стену.

Глава 1. Бриллиантовый рассвет. Капля мёда в янтаре

Шестьтридцать утра. Пробуждение не пришло со звонком будильника — этот вульгарный,раздирающий тишину звук был изгнан из их жизни годами назад, как ненужныйсвидетель. Эрика всплыла из глубин сна, как всплывает идеально отполированнаяжемчужина со дна холодного океана: плавно, без усилий, подталкиваемая мягким,неумолимым давлением внутренних часов. Это был навык, доведенный до автоматизмаза годы жизни по расписанию, в котором каждая минута была учтена и стоиладенег.

Первымпришло осознаниетекстуры. Ткань, в которую было завернуто её тело, какдрагоценность в футляр. Итальянское белье из египетского хлопка с ниткой 800 —это не просто материал. Это вторая кожа, тихая дань роскоши, которую можнопозволить себе, когда за плечами тридцать лет, безупречная карьераарт-директора и муж, чей ежегодный бонус превышает бюджет иной небольшой фирмы.Прохладная, шелковистая, струящаяся по контурам бедра, впадине талии, слегкаприподнятой груди — она спала на спине, в позе королевы или покойницы, —касание было таким легким, что граница между телом и тканью стиралась. Она былаобнажена, но не чувствовала себя голой. Она чувствовала себя упакованной вдорогую, бесшумную, безразличную любовь, которую купила себе сама.

Вторым—температура. Тяжелое, бархатное, почти осязаемое тепло на правой щеке.Луч солнца, низкий и настойчивый, как взгляд незнакомца в переполненномресторане, пробился сквозь тройное безупречно чистое остекление панорамныхокон, рассек полумрак спальни в стиле скандинавского минимализма с налётомар-деко и нашел её на подушке из гусиного пуха. Он лежал на ее скуле,переливаясь в микроскопических золотистых волосках на щеке, какпоцелуй-призрак. С другой стороны, со стороны пустой, идеально заправленнойполовины кровати королевского размера, веяло прохладой, едва уловимой синевойпространства, которое не было согрето мужским телом уже несколько часов.

Онане открывала глаз, оттягивая момент. Её ладонь, лежавшая ладонью вверх напростыне — длинные, ухоженные пальцы, безупречный маникюр цвета «кофе смолоком» без единого скола, — совершила микроскопическое, почти невольноедвижение. Кончики пальцев, чувствительные, как антенны, скользнули по идеальнонатянутой, прохладной поверхности к центру ложа, к месту, где должен был спатьАнтон.Холод. Не просто отсутствие тепла, а вязкий, глубокий,высасывающий холод недавно, но решительно покинутого места. Он уже встал. Минутдвадцать, не меньше. Простыня здесь еще хранила легкую, угасающую вмятину отего веса, а подушка — едва заметный провал. Эрика вдохнула, все еще с закрытымиглазами, позволяя информации приходить через другие каналы.

Аромат. Воздух впросторной, почти пустынной спальне был густой, многослойный коктейль из ихобщей жизни, выдержанный в дубовой бочке привычек и молчаливых договоренностей.Основа — тёмный, сладковато-ядовитый, чувственный шлейф её вчерашних духов Dior«Poison». Слива, роза, ваниль и что-то опасное, миндально-горькое, чтоцеплялось за темные волосы, рассыпавшиеся по шелку наволочки, и за следы нателе, оставленные не столько страстью, сколько привычным ритуалом. Поверх —резкая, горьковатая, бодрящая нота свежесваренного эспрессо, долетевшая с кухничерез приоткрытую дверь и смешавшаяся с тонким запахом дорогой техники иполированного камня. И под этим всем, почти неуловимый, но неотъемлемый, каксобственный пульс под тонкой кожей запястья, — егозапах. Дорогой лосьонпосле бритья Creed: холодная кожа, березовый деготь, легкая металлическаяострота, сухой древесный финал. Запах контроля. Запах холодной, расчетливойвласти. Запах Антона Орлова. Запах, от которого у нее по-прежнему сладко итревожно сжималось что-то внизу живота, даже после семи лет брака.

Толькотеперь, подготовив и настроив все чувства, как инструменты перед концертом,Эрика открыла глаза.

Онибыли большие, цвета темного янтаря, с густыми ресницами, которым даже утром нетребовалась тушь. Потолок над ней был безупречно белым, с почти невидимойлепниной в виде греческого меандра — тонкий намёк на классику в этом царствесовременности. Она медленно поднялась, и простыня соскользнула с её тела,обнажив плечо с гладкой, матовой кожей, тень между грудями, стройную линиюталии. Она пошла босиком по дубовому паркету цвета венге, теплому от невидимойсистемы «тёплый пол», тихо щелкающему где-то в недрах дорогой стяжки. Подошвыее ступней, высокий подъем, изящные пальцы — все было отшлифовано, выхолено иухожено, как абсолютно всё в этом стерильном, безупречном пространстве.

Онаподошла к окну, и Москва, как покорная вассальная территория, легла у её ног,залитая тем бриллиантово-розовым светом, который бывает только в ясные,морозные осенние утра. Купола храма Христа Спасителя плавились на горизонте,как слитки розового золота. Москва-река была полосой тусклого, холодногосеребра, застрявшего между гранитными берегами. Она обхватила себя за плечи —пальцы впились в собственную кожу, — и ее взгляд упал на собственное отражениев темном стекле — призрачный, полупрозрачный силуэт молодой, красивой женщины,наложенный на сияющую, бездушную карту города-гиганта. Отражение смотрело нанее пустыми глазами. Красивая рама для красивой картины. Идиллия, выточенная изльда.

Вотона. Эрика. Не просто женщина, а тщательно выверенный проект, живой артефактроскоши.

Еёволосы. Это была не просто прическа, а доминанта, тёмная река, в которуюхотелось нырнуть с головой. Густая, тяжелая масса цвета горького десертногошоколада «Калуа» с дорогими, словно позолоченными, прядями карамели и старогомеда — наследие прошлогоднего, безупречно организованного солнца Куршевеля. Онине просто лежали — ониниспадалипо её спине, почти до узкой талии,волна на волне, создавая игру глубоких теней и бликов. Даже сейчас, после ночи,в них не было и намёка на неопрятность, только та преднамеренная, дорогаянебрежность, которую имитируют, но никогда не достигают. Каждый волосок былсмазан сывороткой из чёрной икры и кератином, купленной в лондонском бутике засумму, за которую можно было бы прожить месяц.

Еёлицо. Не просто красивое, а архитектурное. Ровный, безупречный овал, словновычерченный циркулем. Скулы — высокие, острые, славянские, на которые падалабархатная тень, создавая игру света, которую обожал их фотограф на светскихраутах. Они придавали лицу выражение скрытой силы, даже когда она молчала.Брови — широкий, полумесяц тёмного соболя, будто бы натуральные, дикие, но насамом деле каждая восхитительная несовершенная волосинка была нарисованавиртуозным мастером-бровистом, чьё время бронировали за полгода. Губы — этоотдельная история. Полные, сочным бутончиком, с чётким, будто выточенным измрамора контуром. Естественный розовый цвет, чуть темнее в центре, с той едвауловимой, манящей припухлостью, которая остается после долгого, страстного поцелуя…или после того, как всю ночь стискиваешь их во сне, пытаясь не закричать.

Иглаза. Её визитная карточка и главное оружие. Антон, холодный стратег, называлих «основным активом, требующим постоянных инвестиций». Цвета настоящего,теплого янтаря, только что вынутого из кармана земли. Но если вглядеться — аустоять было невозможно, — они затягивали, как водоворот. Вокруг черного,бездонного зрачка, расширенного утренней тьмой и чем-то смутным внутри,пульсировало плотное кольцо расплавленного, почти опасного золота. Дальше —спирали и вкрапления коньячного, темного меда и теплого ореха. И завершалгипнотическую картину тончайший, словно нанесенный ювелирной иглой, ободоктемного шоколада, который делал её взгляд не просто красивым, а пронзительным,читающим, видящим слишком много. Сейчас, в холодном отражении стекла, эти глазаказались огромными, сиротливо прекрасными и полными немого вопроса, на которыйне было ответа.