Nana Ryabova – Сжигая себя (страница 3)

Кухнябыла не просто помещением для приготовления пищи. Это был саркофаг безупречноговкуса, кричащий тишиной своей стерильной, музейной красоты. Остров из цельногокаррарского мрамора, огромная плита молочно-белого фона с драматичнымипрожилками пепельного и слабого, как старые синяки, голубоватого, сиял подскрытыми за панелями светодиодными лентами. Поверхность была холодной,отполированной до зеркального блеска, на котором отражались, как на ледяномозере, строгие линии подвесных шкафов цвета матового антрацита. Воздух пахлоничем. Ни запахом кофе, ни еды — только слабый аромат дорогого очистителявоздуха с нотками лимона и белого чая.

Наэтой ледяной вершине, будто составленные для фотосессии в глянцевом журнале ожизни элиты, лежали две тарелки. Расстояние между ними — ровно семьдесятсантиметров. Рассчитанное. Эстетичное. Холодное.

Еётарелка:маленькое произведение пищевого искусства. Прозрачная креманка, в которойслоями застыл пудинг из черной чиа, напоминающий икру, перемежающийся скрасными ягодами годжи и малиной, аккуратно, как пасьянс, выложенными сверху.Рядом — идеальные ломтики авокадо сорта «хасс», нарезанные с хирургическойточностью, и два тоста из безглютенового хлеба с отрубями, слегкаподрумяненные. Еда-расчет, идеальное соотношение белков, жиров иантиоксидантов. Пища как лекарство от самой жизни. Ни капли лишнего масла, ниединой случайной крошки.

Егоместобыло пустым. Символично пустым. Только небольшая, тяжелая фарфоровая чашка отRichard Ginori, стоявшая на блюдце, от которой поднимался легкий, горьковатый,быстро тающий пар. Рядом лежала крошечная серебряная ложечка для сахара,нетронутая. Он не клал сахар. Ни в кофе, ни в жизнь.

Ицветы. В высокой, граненой, невероятно тяжелой хрустальной вазе Baccarat«Harcourt» — огромные, шикарные, пастельные пионы. Её когда-то любимые. Белые,с сердцевиной цвета утренней зари. Они должны были пахнуть, но запах был убиткондиционером. Эрика приблизилась, и ее взгляд, привыкший замечать диссонансы,уловил фальшь. Крайние лепестки, самые большие и бархатистые, слегка обвисли,потеряли тот самый тургор, ту упругость богатой, насыщенной соками плоти. Ихподрумянивала едва заметная, но неумолимая коричневая кайма, как синяк насовершенной коже. Увядание. Они были не первой свежести, куплены не сегодняутром. Маленькая, никем не замеченная оплошность домработницы Алины, которойАнтон терпеть не мог? Или это был тихий, изысканный знак, послание, брошенное впространство этого идеального холода? Пионы, символ неуловимости счастья, тихоумирали в хрустальной тюрьме.

Антонне садился. Он стоял у стойки, как капитан на мостике, держа в одной рукечашку, а в другой — тонкий черный планшет. Экран отбрасывал на его лицохолодное синее сияние, подчеркивая резкие скулы, тень под нижней губой. Еговзгляд, эти серо-голубые лезвия, бежал по бесконечным строчкам котировок,новостных заголовков, цифр. Он был уже не здесь. Он растворился в миреабстракций, сделок, предстоящих переговоров, где человеческие эмоции были лишьпеременной в сложном уравнении. Его поза — расслабленная, но непроницаемая —говорила о полном погружении. Он не просто пил кофе. Он потреблял топливо.

Тишина,которая воцарилась между ними, была не комфортной, ленивой паузой двух близкихлюдей, знающих друг друга наизусть. Она была густой, тягучей, как холодныйсироп, наполненной всем несказанным, всеми вопросами, которые застревали вгорле, как эти идеальные кусочки авокадо.

Онне спросил, как она спала, не заметил, как ее янтарные глаза, эти «активы»,ловят первый солнечный свет и отражают в себе тревожные блики. Он полностью иабсолютно забыл. Не просто забыл — вытер из оперативной памяти. Сегодня была нетолько презентация нового кристально чистого алмаза для инвестора из Дубая.Сегодня была годовщина. Того самого дня, восемь лет назад, когда он увидел ее впервые— не на пафосной арт-вечеринке, а в тесной, душной кофейне в переулке уПатриарших, где она тогда подрабатывала баристой, с белой каплей молочной пенына тонком запястье, пятном от кофе на фартуке и этим самым журавлем, дерзковыглядывающим из-под хлопковой бретели простой майки. Он тогда купил у нее триэспрессо подряд, просто чтобы она стояла рядом. Сегодня же он был поглощенграфиком. А она была поглощена мучительным, тихим наблюдением за ним, за этоймедленной метаморфозой, которую она раньше боялась признать.

Ондопил эспрессо одним точным, решительным движением, поставил чашку набезупречный мрамор с тихим, но отчетливым, финальным стуком. Звук прозвучал какточка в предложении.

—Мне пора. Машина ждет внизу.Не опаздывай, — сказал он, и ударение напоследних двух словах было легким, но железным. Не просьба. Инструкция.Техническое условие.

Ещеодин поцелуй в воздух, в сантиметре от ее щеки, не задевая кожи. Ритуал безчувства. И он развернулся и пошел к лифту, его швейцарские туфли на кожанойподошве почти не звучали на паркете. Его спину в безупречно сидящем пиджакенельзя было обнять — она была прямой, неприступной, как фасад здания. Её нельзябыло остановить. Да она и не пыталась.

Эрикаосталась стоять у мраморного острова, острым краем впивающегося ей в бедро,обхватив свою теплую, слишком горячую чашку с травяным чаем «Спокойствие»,который сейчас казался горькой насмешкой. Солнечный луч, игравший в высокойгостиной, нашел хрустальную вазу с увядающими пионами. Он преломился в идеальныхгранях, разбился на спектр и отбросил на стену, выкрашенную в ультрамодный цвет«белая ночь», маленькое, дрожащее, живое радужное пятнышко. Заливистый зайчик.Он дрожал от малейшего движения воздуха в комнате, от скрытой вибрации лифта,увозившего Антона, от учащенного биения ее собственного сердца, которое стучалогде-то в горле. Он был хрупким, непостоянным, неконтролируемо живым — полной,разительной противоположностью всему, что ее окружало. Эфемерная красота противкаменной вечности.

Внезапное,острое, животное предчувствие, не имеющее ничего общего с логикой, сжало ейгорло ледяными пальцами. Что-то холодное, острое, как осколок того самогохрусталя, пробежало по всей длине позвоночника, заставив мурашки вздыбиться накоже, несмотря на тепло пола и шелковый халат.

«Простостресс. Просто нервы перед презентацией, — мысленно, почти с мольбой,заклинанием, проговорила она, закрывая глаза. — Всё рассчитано. Всё продумано.Всё под контролем.Егоконтролем».

Ноее пальцы, длинные, изящные, с безупречным маникюром дорогого оттенка «nude»,который идеально сочетался с тоном ее кожи, сжали тонкий, почти яичнойскорлупы, фарфор чашки так сильно, что костяшки побелели, а под ногтямипроступила кровь. Она боялась, что если отпустит, то не просто уронит чашку,разбив ее вдребезги об этот каменный алтарь. Нет. Она боялась, что рухнетчто-то гораздо большее, невидимая, сложная конструкция их жизни, которая всеэти годы держалась на такой же тонкой, хрупкой, обманчиво прочной грани. Наобещаниях, которые перестали звучать, на взглядах, которые пересталивстречаться, на памяти, которую один из них решил стереть.

Авнизу, на залитом искусственным светом частном паркинге, черный, бесшумный, каккатафалк, Maybach с тонированными до состояния слепоты стеклами уже поглотилпрямую, не оглядывающуюся фигуру Антона, чтобы отвезти его в его истинный мир.Мир цифр, контрактов и холодной стали сейфов. Мир, куда она — со своей душой,своим журавлем, своей тоской по тому давнему запаху кофе и пены — была вписанакрасивым, но чужеродным, подлежащим проверке на лояльность иероглифом. Мир, вкотором увядшие пионы не прощались. Они просто молча, без сожаления,отправлялись в мусорное ведро, выложенное изнутри биоразлагаемым пластикомцвета слоновой кости.

Глава 2. Шестеренки в механизме. Бархат и сталь

Особняк XIX века в переулке близ Пречистенки, пр

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.