Nana Ryabova – Покойник в тапочках от Dior (страница 5)

– А иначе? – не удержалась Марина, её голос стал тише, почти шёпотом.

– А иначе срабатывала встроенная защита. Либо механизм навеки запирался, хороня секрет в своём чреве, либо… содержимое приходило в негодность. Струйка кислоты, например, растворяющая документ. Или поддельное дно выдвигалось, а настоящее, с тайником, оставалось недвижимым. Эта штука, – он почти с нежностью ткнул длинным пальцем в обломок, – это часть внутреннего замкового механизма. Её не аккуратно вскрыли. Её сломали. Грубой силой. Варвары! Филистимляне!

Мир вокруг меня поплыл, закружился в вихре новых вопросов. Механическая табакерка-головоломка. Не просто изящная безделушка. Значит, кто-то ворвался в кабинет Лютикова с чёткой целью. Искал нечто конкретное, нечто, спрятанное так надёжно, что пришлось крушить уникальный антиквариат, не считаясь с его ценностью.

– Можно ли восстановить, как она выглядела? – спросил я, чувствуя, как кровь с новой силой застучала в висках.

– По этому огрызку? – Фарнсворт язвительно усмехнулся, и его усы затряслись. – Вы просите меня по обломку когтя воссоздать портрет саблезубого тигра, его повадки и меню на последний ужин. Но… – он воздел палец, и его глаза, горящие синим огнём за стёклами очков, метнули на меня искру чистого, неудержимого азарта. – Но я могу совершить попытку. У меня есть… кое-какие фолианты. Оставьте мне этот осколок на ночь. И ваши телефоны. Если мои чертята что-нибудь откопают…

– Чертята? – переспросил я, почувствовав лёгкий холодок вдоль позвоночника.

– Да вон же они! – Фарнсворт махнул рукой в густой полумрак за пределами круга света.

И лишь теперь я разглядел, что в глубине мастерской, среди груд металлолома и проводов, копошились, щёлкали реле и что-то паяли три… создания. Ростом не более метра, собранные из блестящей латуни, полированного дерева и тусклой стали, с фотоэлементами вместо глаз и щупальцами-манипуляторами. Они издавали тихое, похожее на стрекот механическое жужжание и переговаривались между собой писками и щелчками, словно настоящая инфернальная канцелярия.

– Мои верные ассистенты, – с отеческой гордостью произнёс Фарнсворт. – Абаддон, Вельзевул и Асмодей. Да, черти. Но работники от бога.

Мы оставили его в его безумном царстве, склонившимся над пожелтевшими чертежами и что-то бормочущим своим механическим «помощникам». На улице дождь лил с такой силой, будто хотел смыть город в канализацию. Мы промокли до нитки, едва добежав до машины, и теперь в салоне пахло мокрой шерстью, хотя никаких собак у меня не водилось – это был запах старого салона, влажной одежды и лёгкой паники.

Марина, сбросив плащ, оказалась в том самом облегающем тёмно-синем платье, которое теперь, прилипнув к коже, откровенно обрисовывало каждую линию, каждую округлость её тела. Капли дождя, словно крошечные бриллианты, застряли в её огненно-рыжих волосах, и когда она повернула голову, они рассыпались по коже, оставляя влажные следы на шее и декольте.

– Ну что, шеф? – она повернулась ко мне, и в тесном, наполненном паром от дыхания салоне её близость стала вдруг осязаемой, почти физически давящей. Тёплый, влажный воздух между нами казался густым и сладким. – Табакерка-головоломка. Значит, кто-то искал нечто чрезвычайно важное. И, весьма вероятно, нашёл.

– И, весьма вероятно, это «нечто» и стало причиной смерти Лютикова, – мрачно добавил я, с силой поворачивая ключ зажигания. – Может, он застал вора с поличным? Или… может, он сам пытался её вскрыть впервые и что-то пошло не так? Сработала та самая защита?

– Яд? – предположила Марина, и её глаза расширились, в них отразилась та же догадка, что сверлила и мой мозг. – Представь: изящная табакерка с потайным отделением для яда. Он её вскрывает, ошибается в последовательности, ломает хрупкий механизм, и… облачко цианистого пара бьёт ему прямо в лицо. Отсюда и запах миндаля в кабинете.

Мысли в моей голове закрутились в адском карусельном вихре, высекая искры из осколков фактов и домыслов. Версия с табакеркой обретала зловещую, отточенную логику. Но это порождало новые, ещё более тёмные вопросы. Кто, чёрт возьми, унёс сам механизм, этот изящный саркофаг для тайны? Что в нём хранилось, помимо призрака яда? И какое место в этом абсурдном балете занимал разбитый амур, этот крылатый свидетель?

– Нам нужен Волков, – прорычал я, выезжая на пустынную, промокшую насквозь трассу, где фары выхватывали из тьмы лишь блестящие от дождя асфальт и ощетинившиеся обочины. – Нужно вскрыть его, как консервную банку. Узнать, в курсе ли он был насчёт табакерки. И копнуть его «утешения» поглубже, до самого гнилого дна.

– Думаешь, он наш человек? – Марина повернулась ко мне, и в свете приборной панели её лицо было похоже на маску из света и теней. – Ревнивый любовник, который в перерывах между постельными утехами решил прихватить антикварный раритет?

– Не знаю, – честно ответил я, сжимая руль, кожа которого была холодной и влажной, как кожа утопленника. – Но он ведёт себя с той наглой уверенностью, которая бывает либо у невиновного идиота, либо у очень умного убийцы, который уже придумал алиби на три года вперёд. И его «поддержка» вдовы слишком стремительна, слишком… аппетитна.

Дождь яростно барабанил по крыше, превращая салон в изолированную капсулу, звуконепроницаемый кокон, где наши голоса и дыхание казались неестественно громкими. Марина откинула голову на подголовник, обнажив длинную, изящную линию шеи, по которой медленно скатывалась капля воды, исчезая в тенях декольте. Её рыжие ресницы, потемневшие от влаги, лежали на щеках, как мокрый шёлк. Я смотрел на уходящую вперёд мокрую ленту асфальта, но боковым зрением видел её профиль – острый, как клинок, подбородок, чувственный, слегка приоткрытый рот, упрямый изгиб бровей, за которым скрывался ум, способный на самые рискованные и блестящие комбинации.

– Знаешь, Егор, – её голос прозвучал тихо, почти призрачно, нарушая гипнотический ритм дождя. – Иногда мне кажется, что ты – единственный трезвый человек в этом городе сумасшедших актёров. Все они играют выдуманные роли – безутешная вдова, преданный друг, эксцентричный гений. А ты… ты просто пытаешься собрать рассыпавшийся пазл, который никто, в глубине души, не хочет видеть целым.

Её слова, оброненные с непривычной, почти уязвимой интонацией, пронзили меня глубже, чем следовало. В них слышалась странная, не свойственная ей нежность, замешанная на общей усталости от этой паутины лжи. Я почувствовал внезапный, острый, почти физический импульс – резко дернуть руль, заглушить мотор в этом кромешном мраке, повернуться к ней, схватить её за плечи и… Но я не сделал этого. Потому что в этот самый миг, как по заказу какого-то злобного режиссёра, оглушительно зазвонил мой телефон. На дисплее, ярком и безжалостном, светилась лаконичная, леденящая душу надпись:

«НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ».

Я с силой тыкнул кнопку громкой связи, и салон наполнился шипением эфира.

– Орлов, – бросил я в микрофон.

В ответ донеслось лишь тяжёлое, хриплое дыхание, а затем – шёпот. Тихий, срывающийся, настолько пропитанный голым, животным ужасом, что мурашки поползли по моей спине ледяными сталактитами.

– Детектив… Это Гликерия… Экономка… Ради Бога… Оставьте это дело… Он… он всё видит. Он вас найдёт. Он всех найдёт… Она… она не та, за кого себя выдаёт… Амур… смотрите на амура… В глазах… в глазах…

Раздался глухой, костяной удар, словно череп ударился о мраморный пол, и на этом – оглушительная, всепоглощающая тишина. Связь мертвенно оборвалась.

Я резко, почти инстинктивно, вывернул руль и замер на обочине, в кромешной тьме, под аккомпанемент все того же безразличного ливня. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Марина сидела, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья, её глаза были огромными, в них читался тот же леденящий ужас.

– Гликерия, – выдохнула она, и её голос дрогнул. – Её… её ударили. Прямо во время разговора.

Я уставился в непроглядную тьму за лобовым стеклом, на залитое дождем шоссе, ведущее в никуда. Кто-то только что совершил роковую ошибку. Кто-то смертельно напуганный и оттого смертельно опасный показал свои клыки, почуяв угрозу.

Они думали, что мы просто играем в детектив, терпеливо складывая пазл. Но они не понимали одной простой вещи – я люто ненавижу, когда чужие пазлы складываются в картину с моим собственным, бездыханным телом в самом центре.

Дело перестало быть интеллектуальным упражнением. Оно превращалось в триллер. И я чувствовал своим детективным нюхом, пропитанным дешёвым виски и дорогим цианидом, что самый острый, самый кровавый момент был ещё впереди. И пахнуть он будет не миндалём, а порохом, свежей кровью и страхом тех, кто сейчас чувствует себя в безопасности.

Глава 4. Ночной визит и тайна разбитого Амура

Дождь не просто хлестал – он яростно бил в лобовое стекло, как будто сама природа пыталась остановить нас, смыть с лица города. Мир за стеклом превратился в акварельный кошмар, где тёмные массы зданий расплывались, а огни фонарей превращались в ядовитые, размазанные пятна. Слова Гликерии, её предсмертный, перекошенный ужасом шёпот, висели в салоне машины густым, ядовитым туманом, отравляя каждый вдох.