Nana Ryabova – Покойник в тапочках от Dior (страница 4)
– Чем? – в её глазах вспыхнули любопытные огоньки.
– Страхом. Глубинным, животным. Ты не видела? Алиса не просто играет вдову. Она заперта в клетке собственного ужаса. Не перед смертью мужа, а перед чем-то другим. И этот Волков… он не просто партнёр или любовник. Он что-то знает. Или чего-то боится сам.
– Знает, что было в шкатулке? – предположила Марина, выпуская дым колечком в сырой воздух.
– Возможно. Или знает, что будет, если это «что-то» попадёт не в те руки. – Я подбросил пакетик, и крошечная ракушка кувыркнулась в прозрачной ловушке. – Нам нужен специалист. Не просто искусствовед, а алхимик, который читает историю по царапинам на кости и шепчу перламутра.
Марина ухмыльнулась, и в её улыбке было что-то дьявольское.
– У меня как раз есть на примете один тип. Гений и пьяница. Живёт в логове на территории старой ликёро-водочной фабрики. Считает, что каждая вещь имеет душу, а чаще – кровавую историю. Он будет в восторге от нашего визита.
– Тогда в путь, – сказал я, чувствуя, как знакомый азарт начинает жечь жилы, разгоняя остатки вчерашнего отравления. – Но сначала заедем ко мне. Нужно сменить пиджак. Этот начинает впитывать чужие грехи, а они, знаешь ли, плохо сочетаются с моими собственными.
Дождь, собиравшийся всё это время, наконец обрушился на город, застилая его серой, стучащей пеленой. Город Ньюкберри замер, приглушённый и податливый. А я знал одно: смерть Аркадия Лютикова в его диоровских тапочках была лишь увертюрой. Следующий акт обещал быть куда более грязным, кровавым и цинично ироничным. В конце концов, какая разница, в чём ты встретил свой конец? Важно, какой хаос ты оставил после себя. А Лютиков оставил после себя гремучую смесь из страсти, алчности, высокого искусства и низменного яда.
И мне, Егору Орлову, частному детективу с подмоченной репутацией и щемящей пустотой в карманах, предстояло в этом хаосе либо найти истину, либо окончательно в нём потонуть. Шансы, как всегда, были пятьдесят на пятьдесят.
Глава 3. Гений, черти и шкатулка Пандоры
Мастерская Леонида Фарнсворта ютилась там, где город Ньюкберри окончательно сдавался, переходя в царство ржавых теней, разбитых стёкол и призраков ушедшей индустриальной эпохи. Заброшенная ткацкая фабрика «Красный Октябрь» – ирония судьбы, чёрт побери, – высилась подобного гигантскому, изъеденному проказой и временем зверю, вперяя в свинцовое небо сотни пустых, слепых глазниц. Хлёсткий осенний дождь, наконец-то обрушившийся на город, превратил подъездную дорогу в месиво из жирной грязи, осколков кирпича и горькой ностальгии.
Я припарковал свою «Волгу» ГАЗ-24, пятнистую, как шкура заболевшего леопарда, и с тоской посмотрел на хлюпающее месиво, в котором без следа утонул бы не только котёнок, но и неосторожный детектив, не рассчитавший сил.
– Ты абсолютно уверена, что твой гений – не серийный маньяк, коллекционирующий скелеты любопытных посетителей? – пробурчал я, глядя, как Марина с невозмутимым видом поправляет капюшон своего плаща цвета спелой, почти черной вишни.
– О, он стопроцентный маньяк, – весело парировала она, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. – Но только в области механики и прикладного искусства. Его сознание – это викторианский лабиринт с ловушками, и я слышала, что несколько когнитивных психологов, пытавшихся его картографировать, теперь тихо радуются жизни в уютных палатах с мягкими стенами. Но он единственный, кто сможет прочесть историю вашего кусочка кости, как открытую книгу.
Мы пробрались внутрь через разваленный проём, где когда-то висела массивная дверь. Внутри нас окутал воздух, густой и спёртый: запах влажной пыли, прогорклого машинного масла, озона от искрящей где-то проводки и ещё чего-то неуловимого – стойкого аромата одиночества и неукротимой, всепоглощающей идеи. Пространство фабрики было огромным, собором тьмы, где колоннами стояли станки-призраки, а высокий потолок терялся в тенях. Мрак кое-где пронзали причудливые лучи света из непонятных источников – то ли от самодельных светильников, то ли от дыр в крыше. В воздухе висело негромкое, навязчивое жужжание, поскрипывание и щелчки, будто фабрика-призрак, не в силах смириться со смертью, всё ещё продолжала свою бессмысленную работу в мире теней.
И там, в самом сердце этого царства хаоса, сиял один-единственный оазис разума. Огромный стол, грудастый, как старый броненосец, был завален кипами пожелтевших чертежей, искрящимися микросхемами, дымящимися паяльниками и частями каких-то невероятных, футуристических механизмов. А за столом, освещённый зелёным светом настольной лампы с абажуром из потемневшей, покрытой патиной бронзы, сидел он.
Леонид Фарнсворт. Лет пятьдесят, но выглядел он на все сто, и все сто – прожитыми в бешеном темпе. Его длинные, седые, похожие на паутину волосы были собраны в неопрятный хвост, из которого выбивались непокорные пряди, торчащие во все стороны, словно лучи одуванчика, попавшего в бурю. Очки в толстой, роговой оправе съехали на кончик длинного, испещрённого морщинами носа, за которым прятались пронзительные, невероятно живые и молодые глаза цвета весеннего неба после грозы. Он был облачён в заляпанный маслами, кислотными пятнами и следами вчерашнего ужина халат, под которым виднелась клетчатая фланелевая рубашка. Его руки – длинные, с тонкими, почти пианистическими пальцами, изуродованными старыми шрамами, свежими ожогами и въевшейся грязью – с невероятной нежностью перебирали крошечную, блестящую шестерёнку.
– Марина! Богиня хаоса и прекрасного безумия! – его голос скрипел, как несмазанные шестерёнки в старом механизме, но был полон искренней, почти детской радости. – Принесла мне новую игрушку, чтобы порадовать старика?
– Нечто куда более увлекательное, Леонид, – одарила его своей самой ослепительной улыбкой Марина, подходя и с лёгкостью целуя в щёку. – Настоящую загадку. Пасьянс из кости и смерти.
Фарнсворт перевёл свой пронзительный взгляд на меня. Его глаза, увеличенные стёклами очков, сузились, сканируя, оценивая, словно разбирая на составляющие.
– А этот господин? Ваш телохранитель? Или… источник неприятностей? От него пахнет старыми книгами, дешёвым виски и неразрешёнными дилеммами. Очень специфический букет.
– Егор Орлов. Частный детектив, – буркнул я, чувствуя себя неловко, как гимназист на экзамене у сумасшедшего, но гениального профессора.
– Детектив! – Фарнсворт фыркнул, и его усы задрожали. – Ищете улики? Преступников? Какая потрясающая, трогательная банальность! Истинные же преступления, молодой человек, совершаются против гармонии, против самой механики мироздания! Вот, смотрите! – Он ткнул обожжённым пальцем в хитрый латунный механизм, похожий на внутренности редкого насекомого. – Это – душа, нет, сердце музыкальной шкатулки, рождённой в 1893 году в мастерской Жюля Брукмана! И знаете, что сделал какой-то бездарный вандал? Залил в её тончайшие каналы сургуч! Это ли не самое чудовищное преступление против красоты?!
Я молча, как полагается в храме, достал из внутреннего кармана пиджака прозрачный доказательственный пакетик и положил его на единственный свободный пятачок стола, по соседству с аккуратно выбеленным черепом какого-то мелкого грызуна, исполнявшего роль пресс-папье.
Фарнсворт умолк. Его болтовня оборвалась на полуслове. Взгляд, острый и цепкий, прилип к крошечному фрагменту. Он снял очки, протёр их запачканным в масле подолом халата, снова водрузил на нос и, достав из недр своего рабочего облачения лупу с мощной подсветкой, склонился над находкой, почти касаясь её носом.
Тишина длилась минуту, потом другую. Внутри этого царства мастера было слышно только, как завывает ветер в гигантских трубах, с потолка капает вода, отбивая ритм абсурдного танго, и тихо поёт в своих проводах электричество.
– О… – наконец прошептал он, и его голос дрогнул. – О-о-о… Боже мой. Да вы принесли мне… не просто обломок. Вы принесли мне слово из целой поэмы, написанной смертью и искусством.
– Вы можете что-то сказать? – нетерпеливо выдохнула Марина, её пальцы сжимали край стола, выдавая внутреннее напряжение.
– Тихо! – рявкнул Фарнсворт, не отрывая взгляда от лупы. – Я веду диалог с гением минувших эпох… Это… это не просто кусок кости. Это фрагмент сложнейшего механизма. Видите резьбу? Она не декоративная. Это… зубцы. Часть миниатюрного передаточного механизма. Слоновая кость, работа высочайшего класса. Чувствуется рука французского мастера. Конец XVIII – начало XIX века. Невероятно тонко, чертовски изящно.
– Это от шкатулки? – уточнил я, чувствуя, как в груди замирает предвкушение.
– От шкатулки? – Фарнсворт фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что им можно было бы отравиться. – Детектив, вы потрясающий профан! Это не от «шкатулки». Это от механической табакерки-головоломки,