Наиль Выборнов – Полиция нравов (страница 47)

Глава 25

Из суда я поехал сразу в Венецию, благо форму я взял, сразу намереваясь отправиться в качалку. Во-первых, сегодня день тренировок, и я не собирался его пропускать, нужно было привести тело в форму. Ну и голову проветрить — качалка для этого подходила лучше, чем что угодно. Некоторые предпочитают пить, как Соко в прошлом, но как по мне, лучше потягать гантельки.

Да и успехом в постели с Сарой я был обязан в первую очередь именно качалке. Тестостерон так и пер. Мышцы постепенно становилось видно — почти два месяца тренировок, пусть и с перерывом, давали о себе знать.

Народа было немного, все-таки понедельник, и не у всех выходные. Зал был полупустой, и никого знакомого я не увидел. Коломбо приходил то утром, то вечером, но он четко сказал мне приехать через неделю утром. Наверное, соревнования по бодибилдингу будут проходить или еще что-то.

Я переоделся, вышел в зал и начал заниматься. В голове все еще крутился суд — Стив, Веласко, судья, который в общем-то сказал все правильно. Ну не учитывались в суде такие вещи, как эмоциональное состояние человека, что уж поделать.

Начал я с подъемов на бицепсы, увеличив вес сразу на четыре фунта. Сейчас забью мышцы хорошенько, а потом добью. Первый подход, второй, третий. На четвертом руки стали уже гореть.

Потом жим лежа. Я решил не стесняться и попросил одного из занимающихся подстраховать меня. Загорелый до смуглоты парень в белой майке не отказался и помог мне. Потом попросил подстраховать уже его, и я тоже помог. В общем-то, мы даже имен друг у друга спрашивать не стали, но позанимались.

Потом тяга в наклоне, на спину. Потом позанимался на скамье Скотта, с весом на тридцать процентов меньше, чем рабочий, уже для того, чтобы окончательно добить мышцы. Отправился на блочный — тяга узким хватом, потом широким, чтобы разные группы мышц разогреть.

И пресс. Понятное дело, что от наросшего за годы алкоголизма пуза мне так просто не избавиться, но ожирение у Соко было висцеральным. Так что пресс все равно скрывал его, а он уже начинал чувствоваться.

В общем, через полтора часа я вышел из душа и почувствовал себя, будто меня пропустили через стиральную машинку. Но мысли вылетели из головы, и стало легче. Так что я надел свою обычную одежду, купил в вендинговом автомате бутылку воды, выпил прямо так, сел в «Крайслер» и поехал за продуктами.

В «Ральфс» было немноголюдно. Я взял тележку и без особой спешки прошелся по рядам. Куриные грудки — четыре фунта, яйца, молоко, творог. Помидоры, огурцы, капуста, морковь. Хлеб, естественно. Еще пара банок тунца, благо акции на него были часто.

Понял, что соскучился по гречке. Вот уж еда для качков, так еда. Может быть, съездить в какой-нибудь русский магазин в Голливуде? А почему бы и нет, в самом деле, день уже в любом случае был потрачен зря, так что я вполне могу позволить себе потерять еще немного времени.

Но сперва надо было завезти продукты домой — иначе все испортится, пока гонять туда-сюда буду.

Корм для четвероного и двукрылого друзей мне не нужен, еще достаточно. Вроде все взял. Так что расплатился спокойно, сел в машину и поехал домой. Там поздоровался с Рэмбо, потом отнес все. Сперва появилась мысль — может быть, посидеть и просто посмотреть телек, никуда не ехать. Но я решил собрать яйца в кулак и поехать в район, где должны были жить мои соотечественники. С тем нюансом, что большинство из них были евреями, сбежавшими от советской власти.

Район я нашел по карте, но там пришлось покататься в поисках нужного сообщества. Поехал на ощупь и примерно через пятнадцать минут понял, что попал туда, куда надо.

Естественно, там не было никаких вывесок с матрешками и красными звездами, как я это себе представлял. Ничего особенного не было — просто маленький торговый ряд, в котором вывески были на двух языках — не только по-английски, но и по-русски. И на некоторых русские буквы были даже крупнее.

Увидел небольшой ресторанчик со звучным названием «Ленин, Партия, Борщ», который явно был сделан для туристов, которым вдруг захотелось причаститься к русской кухне. Подумал было зайти, но потом решил, что цены там должны быть бешеные. А любое блюдо русской кухни я могу приготовить и сам, если найду нужные продукты.

И скоро нашел продуктовый магазин. Под названием «Русский магазин». Это было уже совсем интересно.

Я припарковался и вышел. На улице было несколько человек, двое пожилых мужчин стояли у входа и разговаривали негромко, но на русском. Я посмотрел на них, но ничего не почувствовал. Вот не легла русская речь как мед на душу, вообще ничего. Неужели за два месяца настолько американизировался, что вообще ничего не чувствую?

Мимо прошла немолодая женщина, голова которой была укрыта шалью, даже несмотря на жару, и вот тут я чуть в обморок не упал. Бабушка, реально стереотипная русская бабушка, несмотря на то, что по национальности она наверняка не русская. А за ней бежал малец лет семи и кричал:

— Бабушка! Бабушка! Стой! Подожди меня!

Вот тут уж я не мог не усмехнуться. А потом вошел в магазин.

Он оказался очень маленьким, и было совсем уж тесно. Стеллажи стояли близко друг к другу, так, что двум людям разойтись было бы затруднительно. Слева — консервы, и я сразу увидел пусть и незнакомые этикетки, но вполне себе знакомые продукты. Килька в томате, сайра, шпроты. Рядом была маленькая пирамидка из банок с тушенкой. Не металлических, а обычных таких банок с крышками, литровых будто, в них огурцы закатывают еще.

Справа была бакалея — мешки с крупой, среди которых я сразу нашел знакомые мне целлофановые пакеты с острыми коричневыми зернами. Гречка. Да, реально гречка.

Прошел мимо морозильника и увидел за его стеклянной витриной какие-то котлеты замороженные, еще что-то и пельмени. Неровные такие, разных размеров и однозначно не заводские. Скорее всего, хозяева магазина или еще кто-то лепят их руками, а потом продают. Но они были расфасованы в полиэтиленовые пакеты. Рядом была бумажка, написанная от руки: один фунт, три доллара пятьдесят.

За прилавком оказался мужчина лет шестидесяти, невысокий, плотный такой. Его седые волосы были зачесаны назад, нос с горбинкой, на котором примостились очки круглые. Он читал газету, и я успел заметить, что напечатана она была кириллицей.

— Добрый вечер, — сказал я по-русски, сам подумав, как глупо буду выглядеть, если он на самом деле американец.

— Добрый, — ответил он, посмотрел на меня внимательнее и спросил. — В первый раз у нас?

— Да, — подтвердил я.

— Откуда?

— Москва.

Он кивнул с видом человека, который не очень-то удивился. Но похоже, что заинтересовался.

— И давно вы в Америке?

— Несколько лет, — ответил я.

— Работаете?

— Полиция, — кивнул я.

Он помолчал секунду, а потом усмехнулся:

— Ну надо же. В первый раз вижу нашего в ихней полиции, — он так и сказал: «ихней». — Меня Аркадий зовут. Аркадий Моисеевич.

— Майк, — представился я по-привычке американизированной версией своего имени, а потом поправился. — Михаил.

— Михаил, значит, — он усмехнулся. — Русский?

— Русский, русский.

— Это редкость, — он улыбнулся. — Район называют русским, а русских тут на самом деле не так уж много. А вы не отсюда, почти всех местных я знаю, они часто ко мне ходят.

— Да, — подтвердил я. — Я живу в Карсоне. Решил посмотреть, что в русском районе, может быть купить чего.

— Смотрите, — кивнул он. — Не стесняйтесь, спрашивайте, если что. У нас тут все привычное нашему человеку есть. Вон, гречка, вы ее в другом месте не найдете. Пакеты по фунту и по три, лучше-таки взять три, дешевле выходит.

Я отошел назад, взял пакет на три фунта, повертел. Да, обычная гречка, привычная такая. Сварить ее, чтобы вся вода впиталась, кинуть немного маслица сливочного, пока горячая, и можно есть. Само по себе уже блюдо, даже добавлять ничего не надо.

— Вы слушаете новости из дома? — спросил Аркадий Моисеевич, сняв очки и протерев их стекла краем фартука.

— Не особо, — я покачал головой.

— Там сейчас интересно, — сказал он. — Горбачев ездит, съезд собирает, депутаты говорят разное. Что-то в следующем году будет, но неизвестно что.

— Да, — кивнул я. — Что-то точно будет.

На самом деле я-то как раз прекрасно знал, что будет. Союз развалится, будет какое-то непонятное СНГ, которое неясно, что означает, потому что никакого содружества на самом деле нет, а все страны ведут свою независимую политику. При этом все строят строго национальные государства, кроме России, где объявили многонационалочку. Будут гражданские войны в регионах, где живут национальные меньшинства, которые захотят суверенитета. Но их никто не признает, в отличие от той же Югославии, которая продержится немногим дольше.

— Один приехали или с семьей? — спросил он.

— Один, — покачал я головой. — Женился уже здесь, двое детей, но они в Вашингтоне.

— Родственники там остались?

— Да.

У Соко родители живы. Надо, кстати, написать им, что ли, хотя не знаю, что. Это не мой отец и не моя мать. А если увидимся, они-то точно сразу раскусят, что в теле их сына на самом деле живет совсем другой человек.

— Бывает. У меня племянник в Израиле, мы с сестрой тут, а мать так и осталась в Одессе. Иногда списываемся. Скоро, наверное, придется ехать на похороны. А перевезти ее не получилось.