Надя Петрова – Здесь живёт любовь (страница 10)

Это был бесценный опыт раскрепощения, понимания ценности надёжного партнёра и в целом ценности маленького чуда на большой праздник. От нашего появления на пятнадцать минут были в восторге не только дети, но и взрослые.

Все приколы, которые вы слышали от артистов в предновогодний чёс, – чистая правда. У нас было всё. Пока я была в паре с Димкой, я каталась как сыр в масле. Димка умел балагурить, петь, умел расположить к себе и детей, и взрослых, умел пить и работать.

Надо понимать, что в день было примерно по три–пять заказов, начиная с 22 декабря. То есть примерно с тринадцати часов мы колесили по городу, и хорошо, если было несколько адресов в одном районе. Днём Дед Мороз и Снегурочка всецело принадлежали детям, чьи родители пригласили нас к ним, и нам удавалось на «ура» отработать программу, выслушать все стишки и песенки, поиграть в «заморожу» и поводить хоровод, никого не уронив и ничего не разбив. Ближе к вечеру к детскому празднику присоединялись взрослые со своими друзьями, и мы с Димкой уже воспринимались как эксклюзивный эскорт. Нам выносили закуски и напитки – спасибо, что не каравай на рушнике, с нами фотографировались, мы поддерживали беседу с поддавшими родителями, стараясь сохранить праздничную атмосферу, и мы еле успевали поздравить детей и поводить хоровод.

Однажды мы приехали к назначенному часу, а в квартире шёл праздник в самом разгаре. Открывает нам дверь целая толпа взрослых весёлых людей с бокалами в руках, очень радуются, увидев нас, и говорят Димке:

– Дедушка Мороз, тебя дети ждут в комнате, а Снегурочку мы ненадолго заберём. Когда ты там с детьми закончишь, приходи к нам.

А там не квартира, а целые хоромы. Видно, переделана из двух или даже трёх квартир на одном этаже.

Пришлось Димке одному отработать, он потом еле нашёл столовую, где взрослые развлекали Снегурочку, то бишь меня, анекдотами и шампанским, успел и байки потравить, и выпить, и посмеяться над анекдотами.

Я удивлялась Димке, как он мог полдня выпивать на заказах, но при этом всегда был в форме. Всегда. Как говорится, талант не пропьёшь.

В один из последних дней чёса заказы задвоились, и Димке пришлось поехать в другое место с другой Снегурочкой, а мне в срочном порядке подогнали совсем неопытного Деда Мороза. Чтобы быть честной, вообще не Деда Мороза ― парень даже не просто не творческой профессии, а вообще скажем, слесарь. Мы его потренировали, надели костюм, нацепили бороду и усы, заверили, что никто его не узнает и говорить-то ничего особо не надо, буду говорить я. Но Дед Мороз же не может всё время молчать, он же главный на празднике, поэтому придумали для него пару фраз типа:

– А кто у нас здесь ждал Дедушку Мороза?

А потом:

– Я уже старенький, дайте мне табуреточку, а я послушаю, какие стишки мне приготовили детишки!

И всё! Но парень так волновался, что не смог выдавить из себя даже это. Хоть я и шипела ему в ухо и подсказывала. Вот тогда я поняла, как важно доверять своему партнёру, и что ещё важнее – быть в нём уверенным. Хоть по жизни, хоть по делам, хоть вырядись Дедом Морозом и Снегурочкой.

Это была единственная квартира, где мне было неловко брать деньги. Если я правильно помню, Димке пришлось туда ещё раз приехать и поздравить малыша как следует. Спасибо, Димка!

Месяцы мелькали, как стекляшки в калейдоскопе, личная жизнь не то чтобы не налаживалась – просто мне казалось, что всё не то. Лёгкие, не запомнившиеся редкие отношения, порой возникающая грусть от первой несчастной любви ещё долго откликалась, и я, не задумываясь о чувствах других парней, разбивала им сердца без сожаления. Ведь всё не то, не о чем жалеть.

Начался третий курс, и у мамы 19 октября 1997 года был день рождения. Ей исполнялось сорок пять лет. Мама готовилась к празднику, но я не планировала приезжать именно в тот день. Дома я была как раз накануне, так что, подумала я, поздравлю маму, когда приеду через выходные, а сидеть за накрытым столом с мамиными друзьями, бабушкой и дедушкой не хотелось. Я ей сказала об этом при телефонном звонке, и мама сделала вид, что не расстроилась.

Но наступает эта самая суббота, и что-то меня просто подрывает, я безумно хочу увидеть маму. Общага находится в одной трамвайной остановке от железнодорожного вокзала, я хватаю нарядное платье, покупаю букет оранжевых гербер и уже еду на электричке. Через три часа я зашла домой и обняла маму. Когда я увидела её глаза, то поняла, что правильно сделала. Она посмотрела на меня с такой любовью и даже какой-то тоской и сказала:

– А я знала, что ты приедешь…

Я расплакалась.

Через три месяца, в январе 1998 года, у мамы случился обширный инфаркт. Ситуация с моим приездом случилась точь-в-точь как на её день рождения. Я сдала сессию, как обычно, на «отлично» и потом целую неделю отмечала окончание семестра в общаге. Почему-то мне не хотелось домой. Я не знаю почему. Просто помню, что как будто нарочно оттягивала отъезд домой на каникулы. Кольнуло меня 22 января, я собрала вещи и всё же поехала на вокзал. Через три часа зашла домой. Мама пылесосила квартиру, и мне показалось всё пресным и скучным. Вот дёрнуло меня приехать в эту скукоту…

Опуская подробности, скажу, что через несколько часов, через несколько вызовов скорой помощи, которая приезжала, измеряла все доступные показатели, даже снимала ЭКГ, пока маму корчило от боли, ей ставили предварительный диагноз – язва или что-то подобное. Через все эти несколько часов её боли и нашего непонимания, что же делать, её забрала третья скорая «на всякий случай, раз уж вы настаиваете», и по дороге у мамы случился обширный инфаркт.

Если быть честной, то мне кажется, что всё случилось, как и должно было случиться. Врачи не смогли бы ничего сделать, здесь я описала ситуацию, как она происходила. Но никто не виноват.

Спустя годы мы придумываем какие-то новые смыслы, так уж устроен человек думающий и размышляющий, и я их озвучу, конечно, ведь если это исповедь, то уж до конца.

Мне кажется, она устала. Она могла только гореть и жить, никакое другое состояние для неё не означало жизнь, а тление означало бы для неё всего лишь существование, поддержание жизни. Это было не для неё. Она была светом для всех, но сгорела для себя.

У нас было девять дней, которые мы навещали её в реанимации, чтобы попрощаться с ней навсегда, как выяснилось позже. Хотя мы, безусловно, надеялись на чудо, папа доставал дефицитные лекарства, мы каждый день ездили к ней в больницу и строили совместные планы на её реабилитацию и на лето.

Врачи сразу сказали нам правду, что из такого состояния редко кто выбирается, а мы пропускали эти слова мимо ушей. Я приходила к ней и много говорила, говорила, говорила, я не могла поверить в свершившееся, потому что это была суперженщина, и я не верила до конца, что там, на больничной койке, – она.

Я как будто оправдывалась за свои редкие приезды домой, за весёлую и счастливую жизнь в студенчестве и уговаривала даже не её, а больше себя, думая, что если я сейчас настрою планы, то это может как-то повлиять на мамино выздоровление.

Я говорила ей, что буду часто приезжать, что буду помогать во всём, чтобы она не нервничала и отдыхала, и всё время плакала. Я старалась улыбаться, разговаривая с ней, чтобы её не расстраивать, а слёзы сами катились из глаз нескончаемым потоком.

В одно из таких посещений после встречи с мамой меня отвёл врач в сторонку и сказал:

– Постарайтесь не плакать, когда приходите к ней. Это её очень расстраивает, и у неё после вашего посещения поднимается давление.

Я посмотрела на него сквозь свои слёзы и сказала:

– Я всё понимаю, я стараюсь не плакать и улыбаюсь ей. Но поймите, я не могу не приходить к ней, а когда вижу её, слёзы сами катятся градом. Поймите… Это же МАМА…

Врач отвёл глаза.

Мне очень жаль, что я не смогла узнать её получше, узнать, чего хотела она сама для себя, хотела ли она путешествовать, куда бы поехала в первую очередь, какой её любимый цвет и о чём она мечтала в детстве. Я не узнала о ней ни-че-го…

Сама я обожаю путешествия, и мы с мужем и семьёй побывали во множестве стран, но часто я ловлю себя на мысли, что мне безумно жаль, что не могу показать маме города и страны, которые видела я. Что не могу прогуляться с ней по набережной Сены в Париже или пообедать пиццей в Риме, или загорать на соседних лежаках, глядя на мой любимый океан.

Теперь я могу плакать, не думая. Ведь расстроить её я уже не смогу.

Четвёртого февраля тысяча девятьсот девяносто восьмого года моей мамы не стало.

Я скажу так: если это был пинок к моему взрослению, самостоятельности и ответственности за свою жизнь, я не хочу, чтобы мои дети взрослели таким же образом.

После похорон отвалились все её так называемые друзья и знакомые, которые в своём большинстве были ей должны разные суммы. Они их молча не отдали, просто перестали общаться и появляться в нашей опустевшей семье. Впрочем, те, кто не был должен, тоже почему-то отвалились. И мы остались скорбеть втроём: с папой, который был убит горем, и моим младшим братом, которому было семнадцать лет.

Должна сказать, те, что кормили нашу семью в лихие девяностые, оказались честнее и порядочнее тех, кто называл себя её подругами и друзьями. Так бывает. Главное, что бы ни происходило с тобой, всегда оставаться человеком.