Nadya Jet – Нет запрета. Только одно лето (страница 35)

– Я просто предупредила, чтобы они тебя не трогали и не засматривались.

– При этом ты не выглядишь взволнованной и говоришь, что не удивлена? Почему?

Я ничего не понимала, но было ясно, что Марлен о чем-то думает и пока не решается сказать ключевую причину этого смирения.

– Мальчики часто увлекаются девушками, тем более Ян, и в любом другом случае это, возможно, могло привести к чему-то серьезному, чтобы вы искренне полюбили друг друга, но мы же Ротштейны… Нам приходится искать любовь в вещах, в занятиях, но не в людях, которых будут готовы осудить только потому, что они другой национальности. Я всей душой и сердцем люблю старого Раймонда, Кимми. Очень часто ловлю себя на мысли, что пропустила тот момент, когда он так повзрослел и ожесточился по отношению к людям, к обстоятельствам и многим происходящим ситуациям. Сейчас рядом со мной за столом сидит не племяш Рай, а взрослый мужчина, в котором сложно увидеть того милого, открытого мальчика, просящего в свое время о поддержке.

– Ты о случае с таинственной Кэти?

Я специально назвала ее имя, вспоминая, что члены семьи запретили себе произносить его. По словам самого Раймонда.

– Кэти. Ты уже и имя ее знаешь.

– Со вчерашнего. Раймонд рассказал мне о ней.

Укол ревности снова сделал неприятно. Я побоялась, что Марлен могла уловить это в голосе, но даже если так, к счастью, не акцентировала внимание. Устало вздохнув, сказала:

– Он по-прежнему болеет этим и держит все в себе, прекрасно зная, что семья не поддержит. Никто не поддержит, как и несколько лет назад.

– Почему этого не сделала ты, если вы были так близки?

– Нет оправдания, Кимми. В тот момент, зная, каких ценностей придерживается семья, воспитываясь и воспитывая детей под руководством старшего поколения, смотря на свои ошибки в юношестве, ты встанешь на сторону семьи и тех ценностей, пытаясь ее сохранить. Тогда я была молода, чтобы принять решение встать на сторону Раймонда, чтобы ему не было так больно и одиноко после, поэтому чувство вины за эту ситуацию терзает каждый раз, когда я смотрю на такую версию нашего Рая. В этом он похож на свою бедную мать.

– Мне очень жаль, что так случилось… Какой была мама Раймонда?

– Как человек очень замечательный. Добрая женщина с большим сердцем, которое не сумело полюбить моего брата, а впоследствии не смогло открыться даже собственным детям.

Марлен взглянула на меня с немой грустью в глазах, на что в голове снова повторились ее последние слова. Заметив, что я задумалась, она продолжила:

– Я была знакома с Ирмой еще до их с Рихардом свадьбы. Она училась на два класса младше, посещала те же мероприятия, ходила на те же занятия в Залеме и считалась перспективной партией для многих знатных семей Германии. Ирма собиралась поехать учиться в Италию, которой грезила, зная об этой стране чуть ли не каждую мелочь. Выбрала университет, рассматривала варианты проживания и проучилась там около года, пока родители не решили выдать Ирму замуж. Ее мать была безумно строгой… Чуть ли не всегда твердила, что она должна быть лучше и выше дочерей из других семей, если действительно хочет чего-то значить. Неприятная женщина. В обществе ее не любили, за исключением таких же подруг, конечно. Так и вышло, что Ирму избавили от любимой свободы, выдав замуж за того, кто ей даже не нравился. Чуть позже это стало замечать само общество, от которого ничего никогда не скрыть. Наша часть «элиты» в Германии самая прогнившая и лицемерная. Слухи о том, что Ирма так демонстративно воротит нос от собственного мужа красавца, за которым гонялись чуть ли не все девушки знати, здорово портили репутацию, из-за чего мой отец лично разговаривал со снохой по этому поводу. Никто не знает, о чем именно они разговаривали, но спустя несколько месяцев выяснилось, что Ирма беременна. Я думала, вернее, надеялась, что беременность отразится на ней новыми чувствами, сможет дать шанс на что-то светлое, за что следует держаться… Но от материнства она страдала только больше. Всегда где-то в своих мыслях, отрешенная, словно в жизни и мире не осталось совсем ничего хорошего.

– А что же твой брат?

– Он ее любил, очень. Пытался не давить, ухаживал и беспокоился, но со временем, когда ты прикладываешь к этому все силы, а в ответ не получаешь даже улыбки, силы иссякают. После рождения Раймонда Ирма сразу отказалась держать младенца на руках, а тем более кормить его грудью, из-за чего Рихард окончательно сдался. Это его очень задело. Ее отвращающий взгляд на собственного ребенка пугал меня так, как ничто не пугало, и я знала, что на этом этапе ребенок останется единственным в семье старшего брата, но, к моему удивлению, через три года появились Никлас и Генрих, но и к ним Ирма не испытывала теплых чувств. Из всей семьи Ротштейнов она немного доверяла только мне. Я искренне интересовалась ее самочувствием, всегда меланхоличным настроением и могла вытащить на улицу, чтобы та хотя бы немного побыла на воздухе. Детьми занимались гувернантки, но я всегда пыталась по приезду уделить им достаточно внимания, несмотря на маленького Яна. Я помню, когда мое сердце разбилось. Тогда Раймонду было около пяти, мы перебрались в Кёльн, чтобы провести там выходные всей семьей, и я вытащила Ирму на задний двор. Пожалуй, впервые за долгое время она была в хорошем расположении духа, но ровно до того момента, пока к нам не подбежал Рай. Он сжимал в маленькой ладошке небольшой букетик полевых цветов, которые выращивала жена моего младшего брата, и с услужливой улыбкой, кричащей надеждой во взгляде протянул его матери. Она быстро поменялась в лице, демонстративно отвернулась и больше на него не взглянула. Я наблюдала, как Рай продолжает стоять и надеяться, что вот-вот она примет его подарок. Ситуация доходила до абсурда. Он сделал всего шаг в ее направлении, но я взяла его за руку и немного шуточно потрясла, добившись от ребенка смеха.

– Рай так ласково улыбнулся, – с влюбленным взглядом произнесла Марлен, – протянул цветы мне, взглянул на Ирму и убежал, часто посматривая в ее сторону.

При этих воспоминаниях глаза женщины наполнились слезами, которые она тут же смахнула.

– Раймонд был моим мальчиком… Иногда он путался и называл мамой меня, но испуганно исправлялся, при этом никогда не терял надежды понравиться Ирме. Было так больно наблюдать за всеми попытками детей – просто понравиться и понять, почему мама их не любит… Это ужасно и до сих пор всплывает в памяти, когда мальчики ведут себя как-то неправильно или осудительно. Все могло сложиться абсолютно по-другому, будь у них воспоминания о том, что родная мать их любила, но Ирма до самого конца продолжала игнорировать собственных детей.

– Даже когда узнала, что больна?..

Марлен закивала, протянула пальцы к закрытому бутону розы и прошлась взглядом по вьюну, уходящему вверх к моему балкону.

– Когда у нее не оставалось сил передвигаться самостоятельно, к ней много кто заходил, чтобы навестить, но по ее же просьбе нам приходилось не подпускать туда мальчиков. Иногда ночью, когда Ирме ставили капельницу, чтобы та хотя бы немного поспала, я видела у ее кровати Раймонда. Он сидел на коленях рядом с ее истощенной рукой, в которую часто утыкался лицом, но, чтобы не беспокоить ее присутствием, уходил, как только видел в этом необходимость. Младшие были напористей и наглей, но Рай, как старший брат, мог отговорить их от любой идеи приблизиться к Ирме. Он оберегал ее покой и часто брал младших братьев на себя, чем-то завлекая. На тот момент у них были только они, а уже после смерти многое изменилось. Я четко видела, как недостаток материнской любви неосознанно влек их к другим девушкам и женщинам, которые восхищались их природным обаянием, но только Раймонд им никак не пользовался и относился к женской половине, как полагается, без привлечения лишнего внимания. Он оставался самим собой, а когда видел, что братья перегибают, пытался их наставлять. Как-то мы разговорились на эту тему, на что он ответил: «Если они восполняют отсутствие внимания мамы, мне это не нужно. Само слово ассоциируется только с одним человеком – с тобой». – Марлен с гордостью посмотрела прямо в глаза, в ответ я улыбнулась. – Но теперь я и представить не могу, за кого он меня воспринимает после того, как его не поддержали. Слово «мама» для меня слишком громкое.

– Я так не думаю. Раймонд тоже продолжает тебя любить, хотя ему по-прежнему обидно. Как думаешь… Он уже остыл от тех чувств или до сих пор надеется найти ее?

– Не знаю, Кимми, прошло уже столько лет… Я замечаю лишь то, с какой нежностью он поглядывает в твою сторону и нервничает, замечая похотливые взгляды братьев. Ты красавица. Не влюбиться было бы невозможно, поэтому я и не удивлена.

– Не думай об этом слишком много, хорошо?.. Нас тянет друг к другу, но мы оба понимаем, что ничего не получится. Это симпатия одного лета, что-то вроде курортного романа, о продолжении которого не стоит даже думать.

– Я беспокоюсь о ваших чувствах.

– Не надо. Я же говорю, что мы понимаем…

– Никогда не замечала за тобой подобного.

– Осуждаешь? – Я с пониманием закивала.

– Нет, кто я такая?.. Вы оба мне дороги.

Женщина задумчиво посмотрела под ноги, из-за чего мне удалось уловить недосказанность. Марлен как будто бы не могла в чем-то признаться, поэтому я спросила об этом прямо.