Надя Алексеева – Недиалог (страница 9)

По ночной трассе мчит автобус. Междугородный, неповоротливый. В салоне темно и тихо. За окном черная степь. До нее были кипарисы, затем тополя. Пирамидальные.

На соседних креслах двое: Она и Он. Они не спят и оттого слышат дыхание друг друга. Ерзают. Он громко сглатывает. Она косится – даже впотьмах видно, какой он высокий. Спроси ее теперь, как он выглядел – вспомнит ресницы, тяжелый подбородок. И веснушки на руках (когда рассвело, рассмотрела).

Она (думает). Не брюнет. Может, и хорошо, а то бы у него были черные такие волосы на руках, а тут – что-то незаметное.

Она «случайно» задевает его локтем.

Она (думает). Не колется.

Он просто смотрит вперед и сглатывает.

Она (думает). Ну все спят, все. Как сговорились. И этот как замерз. Такая романтика пропадает.

Она складывается пополам и роется в сумке, стоящей в ногах. Чертыхается и фыркает.

Он молча включает фонарик на телефоне, чуть наклоняется, светит ей.

Она выуживает из сумки ноутбук и проводные наушники.

Она. Спасибо, у меня слишком много сумок. То есть много всего в сумках. (Улыбается.)

Он молча выключает фонарик.

Она (с раздражением). Ну, вы поняли.

Автобус качается и их качает.

Она начинает «расплетать» наушники. Ничего не выходит.

Он снова молча включает фонарик.

Она продолжает распутывать клубок.

Он. Помочь?

Она. Нет. Вы понимаете, когда вот так вот все бегом, так потом и получается. Кот еще этот прямо во дворе, вот я вышла с рюкзаком, и грязища еще… (Сама себя обрывает, ее руки начинают слегка трястись.)

Он берет наушники у нее из рук, расплетает. Отдает, держа «ушки» на удалении друг от друга, как серьги. В его руках они кажутся до смешного маленькими.

Она быстро вставляет наушники в уши, провод – в ноутбук, открывает фильм, который начала смотреть утром и не досмотрела. Ей говорили, это как «Москва слезам не верит», только у американцев. На экране Барбара Стрейзанд длинной рукой с длинными пальцами и длинными красными ногтями поправляет белую прядь Роберту Редфорду. Редфорд красивый. Сидя спит. На нем белый китель. Вокруг бар, все пьют.

Фильм на английском, но с русскими субтитрами, и Она их никак не может убрать.

Он косится в экран. Сглатывает. Снова смотрит прямо.

Барбара приводит Редфорда к себе и укладывает в постель. Ложится ему на плечо и смотрит на него по-бабьи нежно. Редфорд занимается с ней сексом, толком не проснувшись. Белый китель на полу. Барбара бормочет, бегут субтитры: «Это я, ты даже не понял, что это я».

Она, чувствуя, как нелепо выглядит со стороны, хмурится и продолжает смотреть.

Она (думает). Ну и что? Вот что? Да, бабское кино. Да кто он мне, чтобы стесняться. Да он вроде и не смотрит. Как застыл.

Он молча кладет ей на клавиатуру леденец. Второй ест сам.

Он косится на экран.

Она. Нет, спасибо, я сладкое не оч.

Он леденец не забирает.

Фильм идет дальше.

Автобус едет прямо.

Черная южная ночь.

Он разворачивает второй леденец, кладет себе в рот, и на клавиатуре у нее появляется еще один в обертке.

В кадре Барбара беременна, они с Редфордом плывут куда-то на яхте. Потом их следы на песке уже заливает прибоем, они хохочут на кухне, они перемешивают какие-то салаты, они говорят по-французски. Их ждет жизнь.

Она (думает). Как? Вот как она этого добилась? От меня все уходят, какая уж там беременность. Кажется иногда, не успеешь накормить его толком, а он уже дверью хлопает. Или тихо так выходит утром. Просыпаешься и думаешь, он точно был здесь вчера? Хорошо хоть подушка чуть-чуть пахнет его одеколоном. Таким древесным, крепким. Наверное, он крался на цыпочках. А это женское дело. Мужчине лучше грохотать, топать. Быть неуклюжим и что-то разбить в квартире. Какую-нибудь розовую балеринку или вазочку. Вдребезги. Навсегда. На хрен. Только не красться.

Может, сделать дверь, которая хлопает, как ее ни держи?

И пальцы прищемляет…

Кот этот тоже, я ему в миске выставила еду, специально за ней моталась в Судак. А он – сбежал. Поэтому когда он, когда его… Я даже рада была. Нет, не рада. Что это я? Такое месиво, конечно не рада. Нет, нет, нет. Не рада, ни в коем случае не рада. Вроде как отомщена.

Господи, откуда слова такие вылезают: «отомщена»? Из фильмов, что ли? Надо больше с живыми людьми общаться.

Она отворачивается от экрана ноутбука, точно фильм виноват в ее бедах.

Она смотрит в окно и не видит, что Барбара с Редфордом ушли дальше, они уже далеки от яхт и объятий. Они уже далеки друг от друга.

Она (заметив субтитры, повторяет их, шевеля губами).

«– Люди дороже принципов.

– Люди и есть их принципы!»

Она стряхивает леденцы с клавиатуры себе на колени, закрывает ноутбук, минуту думает, запихивает его в сумку у ног. Достает оттуда бутылку вина и складной штопор. Красный, миниатюрный, придуманный для одиноких женщин и их сумочек. Мужчины в одиночку вино не пьют. В России – точно нет.

Она. Хотите вина?

Он. Нет.

Она (протягивает ему бутылку и штопор). Я тут, когда выходили, купила. Станица какая-то была.

Он. Казачья. Открыть?

Она. Ну, я у них там дегустировала от нечего делать, всё подряд. То есть не всё подряд, конечно, так, пару сортов. Ав-а-автохтоны (Спотыкается на непривычном слове от волнения.) Вы тоже?

Он. Нет.

Она. Это вроде ничего. Сухое.

За окном звезды. Даже хорошо, что темно.

Иначе они бы видели себя, друг друга, а так – звезды.

Он протягивает открытую бутылку и штопор ей.

Она. А вы совсем не пьете?

Он. Не пью после контузии.

Сглатывают оба.

Он – леденец, как и раньше, она – то, что услышала.

Она молчит.

Она. Теперь я не знаю, что сказать.

Он. Это не обязательно.

Она. Нет, я к тому, что столько всего сразу приходит в голову, а как бы вот так, чтобы не…

Он. Да спрашивайте, что хотите.