Надин Нойзи – Бойся ведьму, дракон! (страница 3)

Кот сделал вид, что внезапно оглох, и принялся вылизывать лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мироздания.

– Я думаю, – подал голос Крах с моего плеча, – что наш пушистый друг просто пытается уйти от ответственности. Типичное кошачье поведение. Уклонение и симуляция.

– Я не симулирую, – буркнул кот, не поднимая головы. – Я моюсь. Это гигиена.

– Ах, гигиена, – ворон каркнул так, что это прозвучало как «вранье чистой воды». – А то, что ты вчера в лужу наступил и потом об меня вытирался – это тоже гигиена?

– Это было сотрудничество, – парировал Себастьян. – Я делился с тобой влагой. Бесплатно, между прочим.

Я закатила глаза и прибавила шаг. Болото встретило нас влажным теплом и комарами.

– Ненавижу это место, – заявил Себастьян, провалившись лапой в мох. – Сыро, противно, пахнет тиной и эти кровососы… – он сделал неуклюжий взмах лапой, пытаясь поймать особо наглого комара, и чуть не свалился в трясину.

– Аккуратнее, – предупредила я. – Если ты утонешь, я тебя вытаскивать не буду.

– Еще как будешь, – уверенно заявил кот, выбираясь на кочку. – Кто тебе тогда по ночам на ухо мурлыкать будет? Кто мышей ловит?

– Ты не ловишь мышей, – напомнил Крах. – Ты их рассматриваешь. С безопасного расстояния. И, кажется, даже дружишь с некоторыми.

– Это дипломатия, – оскорбился Себастьян. – Стратегические союзы. Тебе не понять, ты просто летающая голова с клювом.

– Я хотя бы не сплю в корзине с бельем, – парировал ворон.

– А зря! Там мягко!

Я опустилась на колени у края трясины, где вовсю зеленели заросли мяты, и принялась срезать стебли. Мои фамильяры продолжали перепалку, и это было даже удобно – я могла работать, не отвлекаясь на их попытки «помочь».

– Слева, за кочкой, хороший куст, – каркнул Крах сверху. – И справа тоже. А сзади тебя – змея. Очень симпатичная, кстати. С узором.

Я замерла, медленно повернула голову. В полуметре от моей пятки, на сухой траве, грелась на солнце гадюка.

– Твою ж… – выдохнула я и очень плавно отодвинулась.

– Ты хотела сказать «травница моя»? – ехидно поинтересовался ворон. – Я всегда поражался, как ведьмы с твоей репутацией умудряются не замечать то, что у них под ногами. Наверное, это профессиональное. Вроде близорукости, только магической.

– Если бы ты предупредил меня раньше, а не когда она уже у моей пятки грелась, я была бы более благодарна, – прошипела я, отползая.

– Я предупредил ровно в тот момент, когда это стало актуально, – парировал Крах. – Раньше ты бы просто не поверила и сказала, что я каркаю на пустом месте.

Змея лениво подняла голову, посмотрела на меня немигающим взглядом и, решив, что я не представляю интереса, уползла в мох.

Себастьян, который за секунду до этого развил скорость, достойную гепарда, и оказался на ближайшем дереве, теперь смотрел на меня сверху круглыми глазами.

– А чего это она? – спросил он дрожащим голосом.

– Она – это змея, – спокойно ответила я, хотя сердце все еще колотилось. – Ты что, никогда змей не видел?

– Видел, – кот попытался принять невозмутимый вид, но хвост его, обвивший ветку, выдавал напряжение. – Просто обычно я на них сверху смотрю. Или они на меня. Но не так близко.

– Слезь уже, – фыркнула я. – Она уползла.

– А вдруг вернется? – Себастьян вцепился когтями в кору. – У них же память. Вдруг она тебя запомнила и теперь будет преследовать?

– Змеи не мстительные, – успокоила я.

– Откуда ты знаешь? Ты что, интервью у них брала?

– Я просто знаю, – я вздохнула. – Спускайся, трус.

– Я не трус, – кот начал осторожно спускаться, цепляясь за кору. – Я стратегически осмотрительный.

Крах каркнул так выразительно, что даже я поняла: это был смех.

Глава 4

Набрав мяты, мы двинулись дальше. За болотом начинался смешанный лес, где в тени дубов и кленов прятались целебные корешки. Окопник нашелся быстро – у старого пня, где земля была особенно жирной и влажной.

– Смотрите, какой жирный, – похвасталась я, выкапывая толстый корень.

– Жирный, – согласился Крах. – Прямо как Себастьян после зимы.

– Я не жирный, я пушистый! – возмутился кот, который как раз уселся на солнышке и наблюдал за моими трудами. – Это разные вещи. Пушистость создает оптический объем.

– Ага, – каркнул ворон. – Оптический. А то, что ты в дверь с трудом протискиваешься – это тоже оптическое?

– Я не протискиваюсь, я грациозно прохожу! – Себастьян встал и прошелся вдоль пня, демонстрируя эту самую грациозность. Выглядело это довольно комично – пузо почти касалось земли, но вид у кота был такой гордый, будто он выступает на королевском балу.

– Ладно, хватит, – оборвала я. – Помогите лучше. Крах, посмотри, нет ли поблизости женьшеня. Ты сверху видишь.

Ворон нехотя взлетел и покружил над оврагом.

– Есть там что-то похожее, – каркнул он. – Но не уверен. Может, это просто сорняк. Я в женьшене не специалист, я специалист по сыру и критике.

– По критике ты точно специалист, – буркнула я, направляясь в указанную сторону.

Женьшень оказался женьшенем – старым, толстым, с характерным запахом. Я набрала сколько нужно, прикидывая, что Эстиному мужу хватит на месяц, а там, глядишь, и дети пойдут.

– Интересно, – задумчиво протянул Себастьян, наблюдая за моими манипуляциями, – а если бы у людей вместо детей сразу рождались коты, мир был бы лучше или хуже?

– Определенно хуже, – каркнул Крах. – Представляешь, везде эти пушистые морды, орут, требуют еду, спят на подушках…

– Это называется «уют», – обиделся кот.

– Это называется «анархия», – парировал ворон.

– А я думаю, – вмешалась я, вытирая пот со лба, – что если бы у людей рождались коты, человечество б вымерло за одно поколение. Потому что коты неспособны себя прокормить, даже когда вырастают.

Себастьян сделал вид, что не расслышал, и принялся изучать бабочку, пролетающую мимо.

На опушку, к старому дубу и акации, мы вышли ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длиннее, но было все еще тепло.

– Осторожно, колется, – предупредил Крах, когда я полезла в заросли акации.

– Я помню, – буркнула я, царапая руку о ветку. – Вот же…

– Язык, – автоматически напомнил ворон. – Приличные ведьмы не ругаются.

– Я не приличная, я деревенская, – отрезала я. – И вообще, кто установил стандарты приличия для ведьм? Какой-нибудь совет магов в столице, который ни разу в жизни не лазил по кустам за корой?

– Резонно, – согласился Крах. – Хотя могла бы и заклинание какое применить, чтобы ветки расступились.

– Могла бы, – согласилась я, отдирая кусок коры. – Но заклинания тратят силы, а силы мне еще понадобятся, чтобы варить все, что мы насобирали. И чтобы терпеть вас двоих до вечера.

– Мы не такие уж невыносимые, – промурлыкал Себастьян, который нашел мышиную нору и застыл перед ней в стойке. – Мы очаровательные.

– Ты сейчас про нору или про себя? – уточнил Крах.

– Про всех сразу, – кот не отрывал взгляда от норы. – Мы – команда. Эльза – мозг, я – душа, а ты, Крах… ну, ты типа совесть, только без тормозов.

– У воронов нет совести, – важно изрек Крах. – У нас есть принципы.

– Какие, например?

– Например: «Не ешь то, что не можешь утащить». И: «Если видишь блестящее – бери, потом разберешься».

– Философия уровня «камень», – фыркнул кот и прыгнул в нору.

Из норы донеслось сначала удивленное «мяу», потом возня, потом какое-то шипение, и наконец оттуда задом наперед вылетел Себастьян – чумазый, с мокрой от земли шерстью и круглыми от ужаса глазами.