Надежда Жаглей – Разговор за кулисами (страница 14)
третий отрывок
Я не справляюсь ни с какой тяжелой работой: ни мыть посуду, ни колоть дрова, ни резать яблоки, ни вёдра таскать — не моё, если честно. Если ехать в деревню, то разве стихи писать и читать их коровам. Одним словом — безделье — немало меня привлекающее и на поэтическом языке именуемое созерцанием. Книги я хочу читать, книги, а не работать, и чтоб деньги всегда были, и побольше... Что, коли инако выразиться — является блогером, человеком современным, и в пальто нарядном.
цитата
Мертвому смешно, когда его убивают. Череп смеется, потому что он не чувствует боли. И когда человек разлагается, он не чувствует, как он разлагается.
отрывок 4
вот эти хотят быть вечно молодыми. кто хочет никогда не умирать? - грешники. когда я грешу, мне умирать страшно. смерть приближает к Богу, а злому человеку чем дальше от Бога, тем лучше. страшно: столько всего приобрел, и тут нате, конец. если человек старается все время молодиться, значит, что-то у него на сердце не то. это конечно не говорит о том, что нужно идти и умирать всем подряд, это говорит о том, что единственный способ не бояться лишений, старости и смерти — это быть с Богом, который уничтожил жало смерти, уничтожил саму смерть, у которого все живы, и который исцеляет от любых болезней.
отрывок 5
Я был вечером в театре. Зал помрачнел. На сцену вышла клоунесса в старом красно-черном скоморошьем наряде со смешной шапкой. Не помню, как она называется. Клоунесса нежданно зашептала — видимо у нее был микрофон, так как нам было слышно на самом последнем ряду — зашептала с пристрастием, то жонглируя, то как-то своеобразно, но красиво танцуя, как чокнутая что ли или как обезьянка Чичи:
«Если бы он поцеловал меня, умерла бы я. Если бы он не поцеловал меня, умер бы он. Он не поцеловал меня. Но он показал мне кое-что важное и большое. Он передал мне эстафету — маки, красные маки. «Я душою буду с тобой.» — прошептал он, обнял меня и — зарычал. Рычание может быть голосом нежности — нежности, слишком длительно жаждущей и слишком одинокой. Переданная эстафета спасла мне жизнь, но при этом подвергла меня страшному риску — то есть, самой себе. Подвергла риску самой собой и спасла жизнь от самой себя. Он устал. Поэтому отдал эту ношу мне. Отдал. И умер. Эта картина — большая в пол окна картина — красные маки — долгое время висела на стене внутри небольшой и скромного достатка моей родины, когда-то построенной руками моего прадеда из красного кирпича и находящейся на улице К. Теперь она куда-то исчезла. Картина, то есть. Я скучаю по ней. Впрочем, исчезла и родина. Перестала быть родиной. Я не скучаю по ней. Она продалась сама. И маков там больше нет. Но я их всё еще помню. Меня могут упрекнуть, что я живу прошлым. Мне давали совет: отворяя одну дверь, захлопывать другую, так как того, что осталось позади нас, исчезло, и «маков больше нет.» Это до сих пор эхом стучит по комнате дома на улице К. Эхо обычно появляется в чрезвычайно пустых помещениях. Эхо — призрак пустоты. Ты говоришь — оно повторяет за тобой. Ты делаешь что-то — оно пересмешничает. Эхо — это зависть пустоты к нам: ты — многое можешь, так как ты полон многим; оно — ничего не может, так как в сущности оно — ничего. Привидение, у которого нет ничего своего. Вернемся к совету. Этот совет мне дала одна проститутка. Она привыкла менять двери в своей жизни. Мы познакомились с ней благодаря ее жгучему желанию сбежать от сутенёра. Кто в наше время не воровал проституток у сутенёров? Мы все — герои нашего времени — и совершенно излишне стыдиться своих подвигов. Мы все считаем, что сила — в правде. Мы всегда были, есть и будем, если правильно воспитаем своих детей. «Вы все — потерянное поколение. — Отвечает эхо. — У вас нет будущего. Вы все сопьётесь.» Я не читала «Фиесту», но мечтаю приобрести ее в твёрдом переплёте. Мало кто знает, о чем я мечтаю: мои мечты слишком мелкие, чтоб увидать их средь высокой травы и глубоких снегов; мои мечты слишком тихие, чтоб кто-то услышал их среди дорожного городского шума, как и мой голос — я не оратор. Женщине и не нужно быть оратором, иначе она будет несчастной. Не бывает хорошей славы. Слава всегда дурная, если она не посмертная. Если слава не посмертная, тогда она пожизненная: и она будет преследовать тебя всю жизнь, пока не убьет. Пожизненная слава — судия и палач. Хорошо человеку, если он живёт тихо. Но плененных, порабощённый и пытаемых славой можно утешить: они тоже когда-то умрут, их страдания прекратятся, и они превратятся в еду для червей. Их забудут. Посмертная слава другая. Она говорит: «Но о тех, кто уже не придет никогда, — заклинаю, — помните!» Эти те не стремились к посмертию, напротив, они не хотели умирать, и, возможно, им был приказ — выжить. Они не хотели умирать, но не пожалели себя, чтобы не умерли другие. И теперь они остались в песнях. Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу... Эту песню Вознесенского пел один мой знакомый рецидивист своей возлюбленной, которая была замужем за другого и не могла изменить своей верности. У него прекрасный голос. Был вечер. Мы тогда долго обсуждали с ними в дружеском кругу Хеменгуэя, Макаренко, Тарковского... Он — джентельмен удачи и не позволил себе ни разу тронуть ее без ее согласия, обидеть женщину: понятия. Наверно дело в том, что понятия для джентельменов удачи придумали джентельмены чрезвычайной комиссии где-то в 1920-х годах. Когда-то задолго до знакомства с джентельменами удачи я общалась с джентельменами культуры — с людьми из высоких кругов общества — прямо как по Данте — с ними мне доводилось слушать лишь то, как они сегодня посетили сортир, в мельчайших подробностях, как именно они одержали победу над силой духа в борьбе со вчерашним туалетом професси-ональной сотрудницы, который трофеем блюдется отныне в кармане победителей, и разумеется, не лишили меня джентельмены культуры и доказательств своих похождений, сняв на видеопленку присущую им вчерашнюю артистичную дипломатию, и, обнажив актерское мастерство своей сотрудницы на обозрение всего интернета. Гуманисты. Что сказать? Но проститутку я всё-таки украла. Ей было девятнадцать — меньше, чем мне, на два года. Она тоже пела. Она пела мне советские песни. А наедине с собой пела про то, как хочет начать всё с чистого листа. Она научилась такому прекрасному мастерскому вокалу в музыкальной школе, когда еще не было этого всего... грязи, в общем. В нее она попала благодаря одному стечению обстоятельств: некто артист клялся ей в том, что он однолюб, сказал: «как вы чисты, вы созданы именно для встречи со мной» — забрал себе ее чистоту как будущий правообладатель, и как правообладатель получил за нее неплохой барыш, продав одному своему товарищу в притон. «Нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью.» — Чехов. Артисты. Что сказать? Я была в нее влюблена. Нет, не как в любовницу, не как в человека, а что ли... как в победу — победу над непрерывным жгучим жужжанием плети подневольничьего существования. Я давно не умею любить не бесполо: без овладений и очарований. Я люблю как ребёнок или как старик. Любители сладострастий меня не поймут и найдут и здесь повод для своих пошлых соображений. Впрочем, найдут повсюду, как ни крути. Находчивость — талант нашей современной интеллигенции. Хвастать тем, что ты кому-то помог — как это низко. Это говорит о существенной редкости в человеке подобных поступков и об их принужденном, посредственном характере. Низкий человек хвастает, что стал выше, когда становится на каблуки. Тот, кто высок по-настоящему, этого за собой не замечает. Тот, кто светел, не кричит, что он светел: он этого просто не видит. Человек по-настоящему благородного происхождения часто забывает о своем происхождении и ведёт себя просто. Это не требует доказательств. Это знает всякий начитанный философ. Я не хвастаю. Я восхищаюсь девочкой. Да. Я восхищаюсь проституткой. И моя роль в ее бегстве была крайне мала, скорее, просто сопроводительная. Она смогла сделать самое главное в этой истории, без чего не удалось бы достигнуть свободы, — она прекратила бояться. Вы, может, подумали, что я пишу о себе, говоря о ней. Возможно. Возможно, она — это я. Или я — это она. Они все — это я. Каждая маленькая девочка, которую кто-то обидел, — это я. Каждая падающая от мужского кулака женщина, над которой хохочет мужчина, потому что она ничего не может ему сделать и не может подняться, — это тоже я. Старик, грустно играющий в парке на баяне дрожащими руками, над которым смеется проходящая мимо пара подростков, — это тоже я. Но я злая сторона этих страдальцев. Пока они страдают, я злюсь и мщу за себя. Я — история. Нет на свете женщины мстительнее истории: за свое прошлое она мстит будущим.»
Сцена затемнилась на мгновенье и снова озарилась светом: клоунессы там не было. Эхо еще один раз повторило «будущим» и замолкло. Видимо, мстить эхо тоже не умеет, раз пересмешничает и в этом. А, может, эхо и есть голос мести? Этих клоунов не поймешь, слишком замудренно пляшут. Свет включился в зале сразу после того, как включился на сцене, и зрители затолпились к выходу. Я опоздал, а это был конец произведения. Я не знал, сколько оно будет длиться, ведь это последний сеанс. Лучше б не приходил. Да. Люблю опаздывать. Вот история мне и мстит тем, что я ее пропускаю, и все интересное проходит мимо меня. Страшно неловко, что подумают люди. Но к моей удачи, они обо мне не думают, и я им не нужен. Приятно, когда ты не нужен кому-то в момент, в который тебе за себя стыдно: проходите мимо моего позора, господа безучастные, и не обращайте на него своего великодушного внимания. Пройти мимо иногда милосердно. Мои щёки наливаются багрянцем, и я спрятал лицо в шарф, сделав вид, что на улице в эту полночь очень холодно. Но там, как назло, стояла майская уютная теплынь. В месяце январе. Теперь я вдвойне одурачен: для начала собой, теперь погодой. Она назвала себя историей. Клоунесса. Что она имела ввиду? Метафора или образ истории является в скоморохе? Наверно, метафора, и довольно пафосная. Она шутка, которая возомнила себя чем-то серьезным. А может, дорогая, вы не шутка, а целый стендап. И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, такая пустая и глупая шутка.