Надежда Жаглей – Разговор за кулисами (страница 13)
чтоб сквозь время и сквозь небо человек себя носил.
но теперь ты не ответишь, где-то бродишь беспризорно,
или ты попал на зону аномальных горизонтов,
и оттуда связь не ловит, и оттуда не приходят,
потому что там нет смерти, там нет горя, там нет боли.
это раздаётся на Дону
посвящено Ростов-на-Дону
слушайте, слушайте, звучит со всех сторон. это раздаётся в Бухенвальде...
каждому своё — твердят в каждом углу и скважине,
но кто сказал, что своё действительно каждому?
а может не каждому, а может кому-то чужое.
а может кому-то прожорливому и большому.
а вы читали Чуковского таракана?
за его книги вы отдали бы немало.
вы отдадите не монетами, а смертями,
за два этих слова, что всё-таки вслух сказали.
видимо, все в этом городе помрачились памятью,
видимо, все в этом городе с ума спятили,
стали колоколами и набатами
того самого, — бывали там? — Бухенвальда.
а может, бывали вы в Талергофе?
что вы там делали? пили кофе?
вы будете грызть самих себя, чтоб наесться,
потому что Бухенвальд тараканом сидит у вас в сердце,
потому что таракан каждого из вас рассудит:
кто будет сегодня в людях, а кто на блюде,
потому что кушать таракан хочет страшно.
каждому своё. а таракану ваше.
контра
ушел из дома, прогулял много денег,
нагрянул домой вспоминать те края.
родные как будто чужие мне, и я им не верю,
и они мне не верят. будто это не я.
...
это как забрали меня в другой муравейник,
я вернулся, а от меня
нет прежнего запаха прежнего муравья.
нет никакой отличительной метки.
...
наверно, у муравьев 34-ый
год правления ссср,
и всех иностранных муравьев как контру —
под расстрел, под расстрел.
всех иностранных муравьев как контру —
под расстрел, под расстрел.
следующая проза будет вписана в очередную главу рассказа, а пока пускай будет здесь, как черновик:
первый отрывок: марш психопатов
вот жид! — говорит обо мне мама — хохляцкая натура! ты пустое место, ты не человек. она всегда так говорила, не изменяя стабильности, по приезду моей сестры старшенькой к ней, иногда для пущего эффекту и тряпку мне на голову грязную положит, а сестра смеялась в соседней комнате, потому что это был ее материализованный предмет желаний.
интересный факт из моей автобиографии: я, видать, православный жид и чистокровно русский хохол, ведь родилась-то в России. а вот сестра моя с юношества увлекалась оккультикой и носила майку с пентаграммой — этим брат ее двоюродный старший увлёк, он розенкрейцер у нас. «фу, еврейка.» — процедит сквозь зубы она мне пару раз в детстве, странно, хотя сама она еврейка, да токмо по фамилии. а тетушка мне в детстве всё про Блаватскую сказки читала, Рёрихов — в молодости она причиталась к этому течению умов, а по мере времени по всей видимости и в церковь стала хаживать православную, ан Блаватскую уважать не завязала.
и всё наблюдаю я за ней, наблюдаю лет 19, за матушкой то своей: глаза бусинки без блеску и всегда сверху глядят на тебя, на всех так глядят, и если на людях, то как пава вышагивает, делово, по-барски, а коли наедине, то сгорбится от злости и жажды власти над всеми и по-блатному подвижничает. понравится ей что из музыки, скажет патетично свысока: «достойно!» чего достойно? — так и не ясно. я же от музыки и проплакаться могу, как эти звуки шевелятся, вползают в твою глубину всю, пробирают до... ну в общем, не важно. как можно художественное искусство оценивать? его можно только чувствовать проникновенным нецензурным взором души. душу не обманешь: хоть клонируй младенца, подсунь похожего, а мать-то уловит, что это не ее, не родное. вот и я чувствую, что не моя это мать, что выдумала она всё, что каждый день выдумывает. врёт.
герман она, герман не мочь не врать. а не герман пустым ни одного человека не назовёт — грех это. мы забыли, как бояться греха, боимся только своих фантазий, и тем больше фантазируем, чем больше боимся.
каждый раз, когда я нахожу работу, моя мать, видимо, не желая моего отъезда, делает всё, чтоб я больше на нее не пошла, если это всё не эффективно, то просто советует поменять работу на другую. что всё: берёт измором — старается включать погромче телевизор в час ночи, прячет мои вещи от наушников до сковородки, прячет именно мои вещи, которые покупала я на вахте, а потом предлагает, чтоб она купила мне новые, но хуже, так, покупая всё заново, я остаюсь при той же сумме, с которой я на работу устраивалась — нуль. она обещала «превратить мою жизнь в ад, который я еще не видела среди бандитов и нацистов», с которыми она общалась и теперь на их стороне. она говорила, что «наконец сможет избавиться от меня», но учитывая методы, она не хочет, чтоб я уехала, она хочет, чтоб я умерла. ведь еще одно ее обещание "когда ты заболеешь, никто тебя лечить не будет" говорит именно об этом. впрочем еще раньше она так и сказала, когда мне кто-то угрожал: «как ты мне надоела, умирай, умирай, умирай.» это напоминает произведение Салтыкова-Щедрина. я запираю в свою комнату двери, а она говорит, что ее это пугает, ведь она не запирает от меня свою комнату: «ты мне не доверяешь» — жалуется она. ведь еще с самого детства убеждала меня в догме «мама никогда не врёт, у мамы всё идеально.»
это еще идея ее старшей дочери, она давно просит мать «ну давай от нее избавимся», уговаривает с отрочества то сдать в детдом, то в психдиспансер, то в тюрьму — неутомимая жажда получить всё наследство. «ты здесь жить не будешь, это всё будет моим, это моя мама.» — говорила она в свои 15, 20, 36...
«звери... люди звери... — рычит на зверей сбежавший из психиатрической больницы белый, как снег, дедушка. его зовут Лука или Лукьян, он неотчетливо представился. — враги человеку — домашние его. — прибавил он и продолжил прибавлять вроде связанные фразы, а вроде и нет. — они все отомстить мне хотят. за что, спрашиваете. из зависти. вот я хромой, это мне ногу сломали, избили меня, из мести. вы не хотите мне верить, я вас понимаю, я тоже не совсем вам доверяю, и это нормально, ведь люди знакомятся. вы знаете, я писатель, каждый раз у меня разный подчерк, под настроение. я лечу людей, и умею читать людей насквозь. вот вы, охранник, вы хотите, чтоб я про вас сказал, я скажу. вы рискуете, что говорите ей всё прямо, вы рискуете. а у вас, у вас, милая, больные почки. вы знаете, когда-то в детстве мы купались в море, и вдруг пришли фашисты... все успели убежать, а я остался в море, и один немецкий солдат стоял прямо напротив меня и как будто меня гипнотизировал, как змеи гипнотизируют свою жертву...»
я огляделась вокруг и снова повернулась к старику, но старика уже не было. но ведь он хромал, не мог же так быстро уйти. что его унесло? время уносит всё. это подул ветер времени и сдул, как родители сдувают с побитой коленки, боль старика. этот ветер был с севера города. а на севере города у нас расположено кладбище.
второй отрывок
— Сколько раз ты ходила в компании, где были столы, музыка?
— Я и есть музыка. Естественно я была везде. Везде где музыка, там я. И не будет музыки, не будет меня. И как только выключат ее, выключат меня. И меня не будет. Ведь я и есть музыка.
Я бываю в церкви, потому что там поют. Я бываю в филармониях и театрах. Я бываю на рок-концертах в проводах, бываю в дичалом якутском бубне и бываю в варгане. Я бываю в завывании ветра и метелях, в хрустах снега, веток и шуршаниях листвы. Видели, как похожи бывают русские народные танцы на скользкие, неуклюжие шаги через сугробы? Эти танцы моих рук дело. В три ночи весной я начинаю трепыхаться в деревьях перьями соловьев. Я вечерами стрекочу в траве среди сверчков. Я не выхожу из твоей головы, когда там постоянно напевает какая-то доселе услышанная песня, назойливо, как комар. Я в колоколах монастырей и в лязге сабли. Я мир во время войны. Я врач, потому что я соприкасаю землю с небом, и не верьте самозванцам, которые так не могут. Я бываю у тебя в сердце, потому что оно стучит. стучит. стучит.
Я звеню в добром смехе друзей. Наконец, я в плаче детей, потому что они — родились.
И только в гробу меня нет. Потому что я — это жизнь. Я — и есть музыка.