Надежда Суворова – Зайка (страница 10)
Надежда смотрела на него и думала, что хуже всего в людях вроде него даже не трусость. Трусость хотя бы выглядит честно. Хуже всего это вечное желание не причинить себе дискомфорт раньше времени. Не услышать сумму. Не уточнить имя. Не спросить, куда именно она едет. Не поставить вопрос так, чтобы после него нельзя было остаться в стороне.
— Она когда-нибудь просила у вас помощи прямо? — спросила Надежда.
— Нет.
— А намёками?
Он не ответил.
— Это тоже ответ, — сказала она.
Он провёл рукой по волосам.
— Она говорила “я сама”, — сказал он. — Всё время. Как будто если один раз скажет иначе, то сразу… я не знаю.
— Сломается?
Он кивнул.
— А вы с радостью ей поверили.
— Я не с радостью, — сказал он резко, и в этой резкости впервые за всё время прозвучало хоть что-то живое.
Надежда подняла на него взгляд.
Он и сам, кажется, удивился этому всплеску.
— Хорошо, — сказала она. — Не с радостью. Тогда с облегчением.
Он ничего не ответил.
И это было красноречивее любого ответа.
Некоторое время они сидели молча.
Потом Надежда спросила:
— Вы любили её?
Он очень долго не отвечал.
Потом сказал:
— Мне казалось, что да.
Надежде снова не понравилось это «казалось». Оно было как гнилое дерево — вроде ещё стоит, а опоры уже нет.
— А вы ей это говорили?
Он покачал головой.
— Почему?
— Думал, успею.
Надежда посмотрела на него с усталой брезгливостью.
Вот оно. То самое мужское «потом». Потом скажу. Потом помогу. Потом выясню, насколько всё серьёзно. Потом станет легче. Потом будет время. Потом. Всегда потом.
— Она вам говорила? — спросила Надежда.
Он поднял на неё глаза и сразу понял, о чём речь.
— Нет, — сказал он.
Надежда не стала говорить про чек. Не сейчас.
— У вас с ней были планы? — спросила она.
Он снова замолчал.
— Я не знаю.
— И это, пожалуй, самый честный ваш ответ за всё утро.
Он посмотрел на неё устало и почти зло.
— Вы меня специально добиваете?
Надежда пожала плечами.
— Нет. Просто называю вещи тем, чем они были.
Он встал бы сейчас и ушёл, подумала она, если бы был человеком, умеющим уходить вовремя. Но он не встал. Сидел, опустив голову, и позволял каждой реплике ложиться на него сверху, как на уже промокшую ткань.
— Что мне теперь делать? — спросил он наконец.
Вопрос прозвучал глухо, почти без интонации.
— Ничего, — ответила Надежда.
Он поднял голову.
— В смысле?
— В прямом. Вы уже ничего не успеете сделать для неё.
Он смотрел на неё несколько секунд.
— Вы меня ненавидите?
Вопрос был неожиданным, но не настолько, чтобы удивить.
Надежда покачала головой.
— Нет.
Он ждал продолжения.
— Ненавидят обычно за поступки, — сказала она. — А вы, похоже, всю дорогу избегали именно их.
Он побледнел так, что кожа стала почти серой.
Некоторое время в кабинете никто не говорил. Снаружи кто-то хлопнул дверью машины. В коридоре коротко зазвонил телефон. За стеклом мутно белел последний снег, в который уже вдавили грязь, песок и чьи-то следы.
Надежда закрыла папку.
— На сегодня всё.
Он не сразу понял.
— Всё?
— Да. Документы я подготовлю. Если понадобитесь следствию, вас вызовут.
Он медленно поднялся.
У двери остановился.