Надежда Соколова – Усадьба леди Анны (страница 4)

Взгляд мой упал на туалетный столик. На то самое треснувшее зеркало, в которое я мельком взглянула, когда вошла. Тогда я отвела глаза – слишком страшно было видеть чужое лицо. Но теперь, когда у меня появилось имя… может, я должна узнать и лицо?

Я встала, чувствуя, как дрожат колени, и подошла к столику. Пыль на его поверхности была такой толстой, что я машинально провела пальцем, оставляя бороздку, – подушечка покрылась серым налетом, словно пеплом. Пустые флакончики – из одного, когда я чуть сдвинула его, выкатилась сухая, почерневшая пробка, стукнув по дереву глухо и одиноко.

Огарок свечи оплавился так, что воск застыл причудливой каплей, нависшей над краем подсвечника, будто в тот миг, когда его погасили, что-то прервало чей-то долгий, утомительный разговор. И я в зеркале.

Трещина шла наискось, рассекая отражение надвое, но разглядеть себя было можно – если прищуриться и наклонить голову так, чтобы свет от единственного окна не бил прямо в глаза.

Из мутного стекла на меня смотрела высокая, слишком худая девушка. Тонкие черты лица – острые скулы, проступающие так явственно, что кожа над ними казалась натянутой, как пергамент, прямой нос с едва заметной горбинкой, бледные губы, почти сливающиеся с цветом лица. Кожа казалась почти прозрачной в тусклом свете единственной свечи – под ней угадывалась синеватая сеть вен на висках и у крыльев носа. Но главное – волосы. Тёмные, почти чёрные, они падали на плечи тяжёлой, непослушной копной, выбиваясь из когда-то аккуратной причёски. Сейчас от неё остались лишь жалкие остатки – пара шпилек, кое-как вцепленных в спутанные пряди на затылке, держалась так отчаянно, словно знала, что это её последний бой.

Я подняла руку, и отражение повторило жест – но с той же едва уловимой задержкой, что и раньше, и сердце кольнуло смутной тревогой. Дотронулась до щеки – холодная, с шершавой сухостью кожи, которая давно не знала ни кремов, ни даже простой воды. До волос – спутанные, жёсткие на ощупь, они путались в пальцах, словно не хотели подчиняться. Глаза… глаза были самыми чужими. Тёмно-серые, почти стальные с ободком темнее по краю радужки, они смотрели на меня с настороженным любопытством, словно тоже видели незнакомку. В их глубине, за этой настороженностью, мне почудилось что-то ещё – испуг? Или, может быть, немой вопрос, который не решались задать губы.

– Анна, – прошептала я, глядя своему отражению в глаза. – Анна лорт Дартанская.

Имя не отозвалось в груди никаким теплом. Оно повисло в пыльном воздухе комнаты, чужое, как и это лицо, как и этот дом, как и вся моя новая жизнь. Только где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулось что-то – не узнавание, нет, скорее эхо узнавания, такое слабое, что я не могла понять, настоящее оно или выдуманное.

Я долго всматривалась в свои черты, пытаясь найти в них хоть что-то знакомое, хоть что-то, что сказало бы мне: «да, это ты». Склонность к полноте? Нет, я была худа до болезненности. Веснушки на переносице? Ни одной. Особый изгиб брови? Обычные, чуть приподнятые к вискам, такие же, как у сотен других девушек. Но трещина в зеркале разделяла лицо надвое, и казалось, что я смотрю на двух разных людей, собранных в одно целое чьей-то жестокой волей. Левая половина казалась старше, строже, правая – моложе, растеряннее. Я смотрела на них и не знала, которая – настоящая.

В дверь постучали. Я вздрогнула и отшатнулась от зеркала так резко, что задела локтем пустой флакончик, и он покатился по столешнице с глухим, дребезжащим звуком, прежде чем упасть на пол и застыть, всё ещё слегка вращаясь.

– Госпожа, – раздался голос Астер из-за двери, тихий и осторожный, словно она боялась спугнуть меня. – Я принесла воду и свечи. Жанна просила передать, что ужин через четверть часа в малой столовой.

– Войди, – сказала я, удивляясь, как ровно звучит мой голос, будто эти секунды перед зеркалом и этот глупый испуг ничего не значили.

Астер вошла с кувшином в одной руке, который оттягивал её плечо вниз, и подсвечником в другой – на нём горели три свечи, и их живой, трепещущий свет сразу прогнал те углы, что сгущались по углам комнаты. На лице девгидром был написан немой вопрос, но она не осмелилась его задать. Она поставила всё на туалетный столик – кувшин с мягким стуком, подсвечник с тихим позвякиванием – и вопросительно взглянула на меня, задержав взгляд на моих растрёпанных волосах дольше, чем того требовала вежливость.

– Помочь одеться к ужину, госпожа? И с причёской… я могла бы…

Она запнулась, и в паузе этой я услышала то, чего она не сказала: что я выгляжу жалко, что в таком виде нельзя показываться даже перед тремя слугами в полуразрушенном доме.

Я посмотрела на мышиное платье, которое до сих пор держала в руках – ткань сбилась, и я расправила её, разглаживая ладонью жёсткие складки, – потом снова в зеркало, на эту чужую, растрёпанную, высокую и худую девицу с острыми скулами и тёмными кругами под глазами.

– Да, – сказала я неожиданно для себя. Голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. – Помоги. Я… я не привыкла сама.

Астер кивнула, и мне показалось, что на её бледном лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Она принялась наливать воду в треснувший фарфоровый таз – вода пахла железом и сыростью, плеснула на стенки, оставляя мокрые разводы на старой глазури. А я смотрела, как пыль на столике, потревоженная нашими движениями, медленно оседает, кружась в свете свечей золотистыми, почти живыми частицами, и думала о том, что сказала неправду. Я не помнила, привыкла ли я к чему-нибудь вообще. Не помнила, умела ли сама справляться с причёской. Не помнила, знала ли когда-нибудь, как выглядит моё собственное лицо.

Астер подошла ко мне сзади, и я почувствовала её осторожные пальцы на своих волосах – она вынимала шпильки одну за другой, и каждая освобождённая прядь падала на плечи с тихим, почти неслышным шелестом.

– Волосы у госпожи красивые, – робко сказала она. – Такие густые. Жаль, что в дороге растрепались.

Я ничего не ответила. Я смотрела в зеркало, на себя – и на девушку, что стояла за моей спиной, такую маленькую и бледную в отражении, и думала о том, что она врёт. Или не врёт, а просто говорит то, что должна говорить горничная госпоже. Потому что волосы у меня были не красивые. Они были спутанными, тусклыми, мёртвыми. Как и всё в этом доме.

Глава 3

Астер оказалась проворной. Её пальцы двигались быстро и уверенно, без лишних движений, словно она привыкла к этой работе – или боялась показаться медлительной. Вода в треснувшем тазу быстро потемнела, смывая дорожную пыль с моего лица и шеи; я смотрела, как она мутнеет, превращаясь из прозрачной в молочную, а затем в грязно-серую, и думала о том, сколько дней я провела в дороге, если на мне осело столько грязи. Мышиное платье село ладно, словно шитое по мне – видимо, так оно и было. Ткань облегала плечи, плотно сидела на талии, и это ощущение собранности, определённости, странным образом успокаивало. Волосы служанка расчесала железным гребнем, и хотя я морщилась от боли, когда он цеплялся за колтуны, и в глазах темнело от резких рывков, вслух не возражала. В конце концов, моя буйная грива была уложена в подобие причёски – стянута на затылке и заколота теми самыми шпильками, что чудом держались до сих пор, словно маленькие солдаты, отказавшиеся сдаваться.

– Хорошо, госпожа, – сказала Астер, отступая на шаг и оглядывая свою работу. В её голосе послышалась неуверенная гордость. – Вам идёт этот цвет.

Я взглянула в зеркало. Серое платье делало меня ещё бледнее, подчёркивая синеву под глазами и серость губ, а тёмные волосы на его фоне казались почти траурными – трауром по той, кем я была, или по той, кем мне предстояло стать. Но хотя бы аккуратность придавала видимость принадлежности к этому месту. Я кивнула своему отражению, и оно кивнуло в ответ, и на этот раз задержка показалась мне меньше – или я просто привыкла.

– Веди, – кивнула я.

Коридор встретил нас тем же запахом сырости и сквозняком, гуляющим где-то в щелях – я слышала его тонкий, жалобный свист, когда мы проходили мимо очередной закрытой двери. Астер шла впереди со свечой, хотя сумерки ещё не сгустились окончательно – просто здесь, в этой части дома, света никогда не было много. Пламя трепетало, отбрасывая на стены наши тени: одна тонкая, прямая, другая маленькая, почти детская, и они то расходились, то сливались, словно играли в какую-то свою игру. Лестница застонала под нашими ногами, каждая ступенька жаловалась на свою горькую судьбу, и я ловила себя на том, что невольно подбираюсь, стараясь ступать легче, хотя Астер шла с уверенностью человека, давно привыкшего к этим жалобам.

Первый этаж встретил нас тишиной – не той обычной тишиной пустого дома, где слышно, как дышат стены, а какой-то подчёркнутой, настороженной, словно всё здесь замерло, прислушиваясь. Старик Мирк и кухарка Жанна исчезли, словно их и не было, растворились в тенях, оставив после себя только едва уловимый запах старой кожи от конюха и кисловатый, мучной – от кухарки. Астер свернула направо от входа, и мы оказались перед обитой тёмным деревом дверью. Когда-то, видимо, резьба на ней была искусной, но теперь разглядеть узор мешали потёртости и глубокие царапины, похожие на следы когтей огромного зверя, а ручка – бронзовая, в виде львиной головы – почернела от времени и прикосновений сотен рук, которых здесь уже не было.