Надежда Соколова – Усадьба леди Анны (страница 3)

Боялась узнать, кто я такая на самом деле. И ещё больше боялась того, что не узнаю ничего.

Я стояла так, наверное, с минуту – или с час, время здесь текло иначе, густо и медленно, как смола, – пока где-то внизу не раздался глухой удар, словно что-то тяжелое уронили на каменный пол, а следом – приглушенный женский голос, в котором мне почудилась злость. Я вздрогнула, обхватив себя руками, и поняла, что в этой комнате, несмотря на закрытую дверь, мне вовсе не кажется, что я одна.

Глава 2

Я долго стояла посреди комнаты, глядя на саквояж. Тени от голых ветвей за окном ползли по полу, и мне чудилось в их движении что-то зловещее – они извивались медленно, с ленцой, как спящие змеи, которых потревожили на закате. Где-то в стенах послышался тихий, протяжный скрип, будто дом вздохнул во сне, и я вздрогнула, обхватив себя за плечи. Наконец, собрав остатки решимости, я шагнула к кровати. Половица под ногой жалобно застонала, и этот звук показался мне слишком громким в давящей тишине. Пальцы дрожали, когда я щёлкнула медными застёжками – цветки с шипами, такие же, как на саквояже, больно впились в подушечки, оставляя на коже глубокие красные полоски. Металл был холодным, почти ледяным, и этот холод пробирался под ногти, заставляя руки неметь.

Крышка откинулась с тихим скрипом, и изнутри пахнуло чужим, давно уложенным запахом – сухой лавандой, нафталином и ещё чем-то неуловимым, что могло быть старыми духами или просто запахом времени. Внутри, как и следовало ожидать, лежали вещи. Аккуратно сложенные, пахнущие лавандой – или это только казалось? Воздух в комнате был таким плотным, что трудно было различить, где заканчивается запах вещей и начинается запах самой комнаты. Я принялась перебирать их механически, словно вор, обыскивающий чужой багаж, – руки двигались сами, а я словно наблюдала за ними со стороны, с холодным, неприятным чувством, что эти вещи не имеют ко мне никакого отношения.

Несколько комплектов белья – добротного, но без изысков, с аккуратными стежками на подолах, выцветшими до бледно-серого. Два платья. Одно – из тёмно-синего бархата, с вышивкой серебряной нитью по вороту, явно парадное, но немного старомодное: рукава слишком широкие, талия завышена, как носили, должно быть, лет десять-пятнадцать назад. Бархат местами вытерся до блеска, а на локтях темнели аккуратные заплатки, почти незаметные в полумраке. Второе – повседневное, из плотной шерсти мышиного цвета, с белым отложным воротничком, который желтовато отсвечивал в свете, пробивающемся из окна. Шерсть оказалась грубой на ощупь, колючей – я провела по ней пальцами, и они заныли от непривычного раздражения. Две ночные сорочки, тонкие, но уже штопаные на локтях, и в одном месте – на груди – аккуратно вышитый маленький цветок, прикрывающий, должно быть, протершуюся дырочку.

Под ними, на самом дне, лежали бумаги.

Я вытащила их дрожащими руками. Пальцы скользнули по плотному, шершавому краю, и я на миг задержала дыхание, словно боялась, что бумага рассыплется от одного моего прикосновения. Пожелтевший лист плотной бумаги, сложенный втрое, с гербовой печатью – стилизованное изображение раскрытой книги, пронзённой мечом. Воск на печати потрескался, и красный цвет выцвел до ржавого, но оттиск сохранился чётко, словно его поставили только вчера. Аттестат.

Я развернула его, и буквы поплыли перед глазами, прежде чем сложиться в слова.

«Сим удостоверяется, что Анна лорт Дартанская, девица благородного происхождения, полный курс наук в Храмовом пансионе для благородных девиц при Главном Храме Четырёх Ветров окончила. Поведения – удовлетворительного. Успехи в науках:

Чистописание – удовлетворительно.

Основы счёта и мер – слабо.

История королевских домов и магических династий – посредственно.

Домоводство и управление поместьем – хорошо.

Этикет и словесность – удовлетворительно.

Основы целительства травами – удовлетворительно.

Танцы и музыка – хорошо.

Изучение рун – слабо.

Медитации и основы внутреннего сосредоточения – удовлетворительно».

Я перечитала список дважды, а потом ещё раз, впиваясь взглядом в каждую строчку. Тройки. Сплошные тройки, если не хуже. Только домоводство, танцы и музыка – хорошо. Какая-то горькая усмешка тронула мои губы, но радости в ней не было – только сухая, колючая горечь. Похоже, я была не самой прилежной ученицей. И руны… руны давались мне слабо – любопытно, что это значило в мире, где магия, видимо, была обычным делом? Я попыталась представить, как это – изучать руны, чувствовать их, но в голове была лишь глухая, белая пустота.

Но главное – имя. Анна лорт Дартанская. Я повторила про себя: Анна. Ания? Нет, не отзывалось. Пустота. Имя как имя, но своё ли? Я попробовала произнести его вслух, и звук ударился о стены, вернувшись ко мне чужим, плоским.

– Анна, – сказала я тихо, и в голосе не было узнавания.

И лорт – частица, указывающая на благородное происхождение. Дартанская – значит, родом из этих мест? Дартания? Я напрягла память до рези в висках, но бесполезно. Слово показалось смутно знакомым, но где я его слышала – хоть убей, не помнила. Где-то далеко, словно в детстве, в разговоре взрослых, смысл которого ускользнул тогда и не вернулся теперь.

Под аттестатом лежал второй лист, тонкий, почти прозрачный, исписанный мелким, витиеватым почерком с кляксами – там, где перо задерживалось слишком долго, чернила расплывались некрасивыми пятнами, похожими на следы от капель. Характеристика.

Я развернула его, и воздух в комнате вдруг показался мне тяжелее.

«Девица Анна лорт Дартанская обучалась во вверенном мне пансионе три года. За время обучения проявила себя как особа, лишённая должного прилежания. Нравом упряма, склонна к пререканиям с наставницами-жрицами. Ленива – за исполнение обязанностей берётся лишь под страхом наказания. Тугодумна – объяснения схватывает медленно, хотя, если уж усвоит, помнит крепко и на редкость въедливо. К подругам по пансиону относится с прохладцей, в общих играх и девичьих посиделках участия не принимает, предпочитая уединение в храмовой библиотеке либо прогулки в одиночестве по саду медитаций, за что неоднократно получала выговоры от старших жриц. В целом – барышня, безусловно, способная к исправлению, но требующая твёрдой руки и неусыпного контроля. Верховная жрица Пансиона при Храме Четырёх Ветров, Агата Огненная Ветвь. Печать».

Я опустилась на край кровати, сжимая бумагу в руках так сильно, что края впились в ладони. Упряма. Ленива. Тугодумна. Прекрасный портрет, ничего не скажешь. Значит, до того, как моя голова опустела, я была не самой приятной особой. Я попыталась представить себя среди других девиц – веселых, болтливых, сцепленных локтями на прогулках, – и не смогла. Библиотека, одиночество… Это хоть что-то. Хоть какой-то намёк на то, кем я была. Я закрыла глаза, и перед ними возникла смутная картина: высокие стеллажи, пахнущие кожей и пылью, узкое окно с цветным стеклом, пропускающим лучи, разбитые на разноцветные пятна, и я – одна, в углу, с книгой на коленях. Образ был таким ярким, таким живым, что я почти поверила в него. Почти.

Снизу, из-под бумаг, выскользнул ещё один листок, совсем маленький, сложенный вчетверо так плотно, что края его замялись и побелели. Я развернула его – бумага хрустнула, жалуясь, – и на свет появились всего несколько слов, написанных тем же почерком, что и характеристика, но торопливым, нервным, с нажимом, прорвавшим бумагу в двух местах: «Анна лорт Дартанская является законной наследницей титула баронессы Дартанской и единственной владелицей поместья "Лортвийские розы" и всех прилегающих угодий, согласно завещанию покойного отца, барона Эдгара лорт Дартанского. Вступает в права наследования немедленно по прибытии».

Баронесса. Я – баронесса этого разорённого гнезда. Я подняла глаза от бумаги и обвела взглядом комнату: пыльные портьеры, треснувшее зеркало, огарок свечи, облезлый балдахин, похожий на саван. И это всё, что у меня есть? Этот аттестат с тройками, два платья, дырявая память и полуразрушенный дом с тремя слугами, которые, судя по их лицам, ждали меня с ужасом, а не с радостью?

Я положила бумаги на колени и вдруг почувствовала, как комната поплыла перед глазами – не от слабости, а от внезапной, острой, как нож, тоски. Я – баронесса. Анна. Дочь барона Эдгара. Сирота. Идиотка, едва окончившая пансион на тройки. Ни друзей, ни приданого, ни дома, в котором можно жить. Только чемодан с чужими вещами и имя, которое не отзывается в душе.

Внизу, где-то под ногами, снова послышались голоса – глухие, неразборчивые, и мне почудилось в них что-то, похожее на спор. Я замерла, прислушиваясь, но слова тонули в толще камня и времени, оставляя лишь смутное ощущение тревоги, разрастающееся в груди, как тёмное пятно на влажной ткани. Я посмотрела на саквояж, всё ещё открытый, на дне которого осталась лишь пожелтевшая подкладка да несколько сухих лепестков лаванды, рассыпавшихся в прах от моего прикосновения. Мне показалось, что вместе с ними рассыпалось что-то ещё – последняя надежда на то, что я могу быть кем-то другим. Я сидела на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Ничего не помнить – страшно. Но узнавать о себе такое – пожалуй, ещё страшнее.