Надежда Соколова – Ольга и лорд драконов (страница 4)
– Ой, какая прелесть! – воскликнула она с дурацким, приторным умилением, хлопая длинными ресницами. – Котик! Миленький какой! Иди сюда, малыш! Кис-кис-кис!
Я не успел даже понять, о каком идиотском "котике" она лопочет, как воздух передо мной дрогнул, заколебался, будто плотная завеса – и внезапно, беззвучно материализовалось… ЭТО.
Существо, знакомое лишь по древнейшим, полустершимся фрескам в заброшенных храмах. Светло-коричневый харрасар – божественный защитник и страж, о котором веками слагали легенды, но которого никто и никогда из ныне живущих не видел во плоти. Существо, считавшееся выдумкой старых сказителей и сумасшедших пророков. И теперь эта "выдумка" стояла между мной и этой дурой, ощетинившаяся, с горящими неземным янтарным светом глазами, издавая низкое, вибрационное, предупреждающее урчание, от которого закладывало уши.
Его огромные, несоразмерно большие для такого компактного тела лапы с длинными, полупрозрачными когтями, о которых говорили, что они способны вспороть самую крепкую драконью броню, мягко и бесшумно ступали по ковру. Пушистый, с кисточкой на конце хвост нервно подёргивался, а длинные усы-вибриссы топорщились в мою сторону, улавливая малейшие колебания моей ярости. Но самое ужасное – это был его взгляд. Взгляд древнего, могущественного существа, которое ЗНАЕТ, что может разорвать меня на клочья без малейшего усилия, и лишь по своей непостижимой воле великодушно позволяет мне продолжать дышать.
Проклятие застряло у меня в горле. Я инстинктивно отступил на шаг, чувствуя, как по моей спине, под шелками и бархатом, пробежал ледяной холодок древнего, первобытного страха, который я не испытывал со времен своей юности. Эта дура… Эта жалкая, ничтожная человеческая дрянь… Она находилась под прямой и явной защитой самих богов! И харрасар, медленно повернув голову и сверкнув моими глазами, дал мне ясно понять без единого слова: «Тронешь свою "женушку" – и никакие твои драконьи силы и кладовые тебя не спасут. Твой род прервется здесь».
Глава 4
Мне определённо нравилось в этом мире! Да, муженёк попался психованный, дурной, с явными признаками хронической вспыльчивости и мании величия, и это ещё мягко сказано. Но за всё в жизни приходится платить, и я прекрасно это осознавала. В данном случае само существование муженька, его ледяные взгляды и пар из ноздрей были той самой приемлемой платой за роскошную, сытую жизнь, перед которой меркли все его странности и откровенные угрозы.
Комната, в которую он меня перекинул через тот самый тёмный портал, была не просто богато обставленной. Она была по-настоящему, до головокружения роскошной, будто сошедшей со страниц самой дорогой сказки. Стены, обитые шёлком цвета спелой сливы, мягко отражали мерцание серебряных подсвечников, в которых горели не свечи, а какие-то загадочные мерцающие сферы, наполнявшие воздух лёгким ароматом ладана и полевых цветов. Повсюду поблёскивали золотые и серебряные поверхности – от изящных, витиеватых ручек комода из тёмного дерева до массивной рамы огромного зеркала, в котором я теперь могла любоваться своим отражением в этом невероятном платье хоть целый день. Мебель, инкрустированная перламутром, лазуритом и тёмным аметистом, была расставлена с таким вкусом, что даже я, видавшая глянцевые журналы, понимала – здесь работал мастер.
Но главным сокровищем, моей детской мечтой, была широкая, поистине королевская кровать под высоким балдахином из тяжёлого тёмно-синего бархата, расшитого причудливыми серебряными нитями, изображавшими созвездия. Я всегда мечтала спать в такой! Казалось, это самый верх роскоши – засыпать, ощущая лёгкое движение прохладного воздуха сквозь полупрозрачные занавеси из струящегося газа, будто ты и впрямь принцесса из старинной легенды, а не Ольга из бухгалтерии.
А ещё теперь у меня имелось своё домашнее животное – ну, или оно имело меня. Милый котёнок, почти что мэйн-кун, только с более умным взглядом, светло-коричневого, почти песочного окраса, с невероятно пушистым хвостом, похожим на опахало, и огромными, пронзительными янтарными глазами, в которых плескалась вся мудрость мира. Ему тоже с первого взгляда не понравился мой муженёк. Уже при первом же появлении того со сжатыми кулаками, шерсть на спине котёнка встала дыбом, а из горла вырвалось низкое, не кошачье, а какое-то первобытное предупреждающее ворчание, от которого по спине побежали мурашки. В этом наши с Пушком вкусы полностью совпали. Я так и назвала его – Пушок, за невероятно мягкую, словно облако, шубку, в которую так и хотелось уткнуться лицом, забыв обо всех проблемах.
Муженек, кстати, стал вести себя гораздо спокойней, едва в спальне материализовался Пушок. Он нервно косился в его сторону, говорил сразу на тон ниже, без прежнего металлического звона в голосе, и уже не пытался размахивать руками, чтобы показать, кто в доме хозяин. Я могла бы поспорить на свою годовую зарплату (теперь уже бывшую), что он откровенно побаивается моего милого котенка.
– Ты – моя жена, – так и не позволив мне насладиться игрой с котенком и погладить его брюшко, – заявил муженек, отчеканивая каждое слово, будто выбивая его на камне.
– Во-первых, еще утро, – любезно, с самой сладкой улыбкой, напомнила я ему, глядя на полосы солнечного света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях. Ну ладно, день уже в самом разгаре. Но никак не ночь. Во-вторых, – я сделала вид, что задумалась, постучав пальцем по подбородку, – я с незнакомцами в постель не ложусь. Я вас, собственно, знать не знаю. Имени вашего не ведаю. Какая уж тут постель?
Муженек вскинулся, будто его ударили током. Пушок, лежавший у меня на коленях, мгновенно поднял голову и зашипел, сверкнув на него горящими глазами. Муженек резко отпрянул и пробормотал что-то себе под нос, явно раздражённый, но уже огрызнулся не мне, а… коту?
– Да не трогаю я ее, прах тебя побери!
И уже мне, сквозь стиснутые зубы, с таким видом, будто его заставили жевать лимон:
– Что ты хочешь, шантажистка? Какие твои условия?
Я? Я шантажистка? Это он тут пальцы веером раскидывает, из ноздрей пар пускает, мебель портит, а я – шантажистка! Нормально так, перевертыш этакий! Я лишь устроилась поудобнее в кресле, поглаживая Пушка за ушком, и с наслаждением наблюдала, как этот самодовольный титан пытается вести переговоры, бросая опасливые взгляды на моего пушистого «адвоката».
Харрасар стоял в идеальной боевой стойке рядом с моей так называемой «женушкой», его шерсть топорщилась грозными иглами, а спина выгнулась упругой, смертоносной дугой. Золотистые глаза, суженные до двух раскаленных щелочек, сверлили меня ненавидящим, испепеляющим взглядом, а длинные, острые, как иглы демона, клыки обнажились в беззвучном, но оттого не менее угрожающем оскале. Каждое его шипение, похожее на шипение раскаленного металла в ледяной воде, звучало как четкое, не терпящее возражений предупреждение: «Тронешь – умрешь. Сделаешь лишний шаг – умрешь. Подумаешь о ней плохо – тоже умрешь, просто чуть медленнее». И самое унизительное, что доводило до белого каления – эта древняя, божественная тварь заставляла меня, Арчибальда, Повелителя Драконов, Владыку Дымящихся Пиков, прислушиваться к наглому лепету какой-то жалкой человеческой выскочки, занесенной в мои чертоги по воле жалкой политической необходимости!
Хотя… человеческой ли? Мой разум, отбросив ярость, лихорадочно перебирал все, когда-либо написанное в древних, покрытых пылью веков рукописях и фолиантах из моей собственной библиотеки. Ни в одной хронике, ни в одном героическом эпосе, ни в одной тайной пророческой книге не упоминалось, чтобы харрасары, существа чистого порядка и божественной воли, покровительствовали хрупким, ничтожным людям. Это было… абсурдно. Противоестественно. Так же немыслимо, как если бы солнце вдруг начало светить по ночам.
Но анализировать этот шокирующий факт можно было позже, когда эта девчонка и ее пушистый страж перестанут быть нависшей над моим достоинством угрозой. Сейчас же я, с невероятным усилием сдерживая бушующую в груди ярость, сквозь стиснутые до хруста зубы процедил, чувствуя, как от гнева у меня темнеет в глазах:
– Что ты хочешь, шантажистка?! Назови свою цену и исчезни с моих глаз!
Моя «женушка» сделала наигранно-невинное, до глупости театральное лицо, искусно приподняв тонкие, будто нарисованные, бровки. Ее пальцы с начисто отсутствующими мозолями игриво теребили край шелкового рукава, изображая ложную, дешевую скромность.
– Что я хочу? – она закатила глаза, как плохая актриса в самом заштатном придорожном театре, играя на публику, которой здесь, по счастью, не было. – Да так, ничего особенного. Любви, ласки, заботы, внимания, милый. Всего того, что обычно хотят женщины. Банальности, в общем-то.
Она сделала паузу, демонстративно, с преувеличенной критичностью осмотрела меня с ног до головы, будто выбирала породистого скакуна на ярмарке, и продолжила с театральным укором, надув губки бантиком:
– Ты мне хотя бы один скромный цветочек дарил? На свидание, хоть на самое коротенькое, водил? Хоть одно красивое, душевное слово говорил? Нет, – она щелкнула языком, будто отчитывала непослушного и несообразительного щенка. – Ни тебе романтики, ни ухаживаний. Так о какой, скажи на милость, постели в таком случае может идти речь? О какой брачной ночи?