Надежда Соколова – Маркиза из усадьбы Карантар (страница 3)

Я кивала, улыбалась, касалась протянутых рук, повторяла имена – благо память на клиентов была тренирована годами работы в кофейне, где нужно было помнить, кто любит латте с сиропом, а кто приходит только за черным эспрессо и не выносит, когда с ним заговаривают. «Как мило, что вы приехали». «Проходите, не стесняйтесь». «Да, погода стояла прекрасная для пути». Пустые, ритуальные фразы, социальный шум, заглушавший назойливое хлопанье двери, которое все еще продолжалось – тук, тук, тук, – и каждый удар отдавался где-то в висках.

Я ловила в глазах одних расчет – они прикидывали, сколько стоят канделябры и не завалялось ли у меня лишнего зерна, которое можно выпросить. Других – усталую покорность людей, которые приехали только потому, что так надо, потому что традиция велит, и которые мечтали только об одном: чтобы этот вечер поскорее закончился. Третьих – жадное любопытство, с которым они разглядывали каждый угол, каждую новую вещь, каждый гобелен, появившийся с прошлого года.

И за каждой улыбкой, за каждым кивком, за каждым прикосновением я мысленно ставила галочку: дядюшка Бертран – принят, тетя Марго с дочерьми – приняты, кузен Гарольд – принят. Один приняла, двадцать девять впереди. Работа пошла.

Я сделала незаметный шаг назад, ближе к лестнице, чтобы хоть на минуту выдохнуть, пока следующий гость не подошел с очередной порцией фальшивых любезностей. В холле становилось тесно – люди толпились у входа, слуги метались с плащами и узлами, кто-то уже пробирался к столу, не дожидаясь приглашения. Пахло потом, духами, мокрой шерстью и едой, доносившейся из зала – жареным мясом, свежим хлебом, пряностями.

Я поправила кулон на шее – дымчатый кристалл лег холодом на разгоряченную кожу – и снова улыбнулась, потому что ко мне уже спешила очередная родственница с вопросом о том, не продам ли я прошлогодний урожай яблок подешевле.

Глава 3

На Земле меня звали Ариной Ветровых. Здесь же я носила имя Ариадны горт Карантар. Моя усадьба также называлась Карантар – так было заведено в этих землях: род и дом носили одно имя, сливаясь в единое понятие, которое нельзя было разделить. И здесь и сейчас я должна была притворяться радушной хозяйкой, хотя внутри у меня работал секундомер, отмеряющий время до того момента, когда последний гость уберется восвояси.

Наконец, формальности в холле были завершены. Я повела процессию в пиршественный зал, лавируя между толпящимися родственниками, которые все еще топтались у входа, не зная, куда деть себя и свои узлы. За моей спиной шуршали юбки, покашливали старики, перешептывались женщины, дети то и дело норовили шмыгнуть куда-то в сторону, но матери хватали их за вороты и встряхивали, как котят. Мы миновали арку, и зал распахнулся перед нами – огромный, сводчатый, с высокими узкими окнами, в которые уже заглядывали сумерки.

Длинный дубовый стол, способный вместить пятьдесят человек, ломился под тяжестью угощений. Стол был старым, темным, отполированным локтями многих поколений до маслянистого блеска, и сейчас его почти не было видно под блюдами, мисками, подносами и кувшинами. Свечи в тяжелых канделябрах горели ровным пламенем, но в зале все равно царил полумрак – углы тонули в тени, а потолок терялся где-то вверху, куда свет просто не добирался. По стенам висели те же гобелены, что и в холле, только здесь они изображали не охоту, а сцены из древних легенд – битвы, пиры, коронации, – и от них веяло холодом каменных залов, где никогда не бывает по-настоящему тепло, даже летом.

Мое место во главе стола было настоящим троном – высоким резным креслом с бархатной подушкой цвета платья, сливового, густого, почти черного в этом освещении. Спинка кресла уходила вверх, заканчиваясь резными завитками, а подлокотники были стерты до блеска – не мной, моими предшественниками, теми, кто сидел здесь до меня. Передо мной сияла золотая посуда, и это сияние резало глаз своей неуместной роскошью среди дубовой строгости зала. Глубокая тарелка с гербом Карантаров – переплетенные вороны и дуб, выбитые так искусно, что казалось, птицы вот-вот сорвутся с места и улетят во тьму под потолок. Массивный кубок, инкрустированный гранатами, которые при свете свечей горели кровавыми искрами. Нож и вилка из того же желтого металла, тяжелые и неудобные в руке, с рукоятками, покрытыми затейливой вязью.

«Все для показухи», – пронеслось в голове, когда я опустилась в кресло и бархатная подушка мягко приняла мой вес. В моих кофейнях посуда была легкой, функциональной, стильной – белый фарфор, матовая керамика, тонкое стекло, которое приятно держать в руке. Здесь же каждый предмет кричал о весе и цене, о том, сколько за него заплачено, сколько людей трудилось, чтобы добыть это золото и вправить в него эти камни. Я взяла в руку нож – он и правда был тяжелым, с непривычки запястье чуть дрогнуло. Им можно было не только мясо резать, но и череп проломить, если что.

У гостей посуда была попроще. Я скользнула взглядом вдоль стола, отмечая, кто где сядет, и заодно проверяя, все ли расставлено как надо. Ближе ко мне, по правую руку, должны были расположиться самые важные родственники – мои родители, дядюшка Бертран, тетя Марго с дочерьми, несколько старейших кузенов. У них на столе стояли оловянные тарелки, матово поблескивающие в свете свечей, оловянные же кубки, простые, без украшений, но добротные. Дальше, за ними, – те, кто победнее: дальние родственники, которых я видела раз в году и с трудом узнавала в лицо. У них была деревянная посуда – миски, ложки, кружки, – но тоже новая, без сколов и трещин, я следила за этим. Нельзя дать повод для упреков в скупости. Я помнила, как в прошлом году одна из троюродных теток долго рассматривала свою тарелку, выискивая изъяны, и, не найдя, поджала губы с таким видом, будто ее обделили. В этом году я распорядилась выставить все новое, что было в кладовых, пусть подавятся.

Дети должны были сидеть на отдельном конце стола, ближе к выходу в сад, чтобы не мешали, и чтобы их можно было быстро вывести, если начнут капризничать. Для них поставили низкие скамейки и маленькие мисочки – тоже деревянные, но полегче, чтобы не перевернули на себя горячее.

Я скользнула взглядом по блюдам, мысленно оценивая меню и его подачу, как когда-то оценивала раскладку на банкетах в кофейне – все ли пропорции соблюдены, достаточно ли горячего, не переборщили ли с декором.

В центре, на огромном серебряном подносе, возлежал целиком зажаренный вепрь. Шкура его зарумянилась до хрустящей корочки, местами лопнувшей, и оттуда сочился прозрачный жир, стекающий на поднос тонкими струйками. В пасти у него торчало яблоко – кислое, зимнего сорта, которое должно было оттенять вкус мяса, но скорее служило украшением, потому что есть его никто не собирался. Вокруг головы обвивали гирлянды из зелени – петрушка, укроп, какие-то душистые травы, которые я велела нарвать в саду. Кабан смотрел на меня пустыми глазницами – глаза ему вставили из маслин, и они блестели в свете свечей почти как живые, отчего становилось слегка не по себе.

Рядом, на отдельных блюдах, лежали фазаны в полном оперении. Их хвосты веером расходились по серебру, перья переливались синим и зеленым, и птицы казались живыми, только что уснувшими. Я знала, что это мрачное украшение – оперение на жареной птице, гости будут снимать его руками, пачкаясь в жире и пепле от костра, на котором их жарили, но так было принято. Так ели их деды и прадеды, и менять традиции я не могла, как ни пыталась.

Дымящиеся окорока – три огромных куска свинины, обильно смазанные медом с горчицей. Мед карамелизовался на жаре, покрывая мясо темно-золотистой корочкой, от которой шел такой запах, что у самого стойкого слюнки могли потечь. Я распорядилась, чтобы их нарезали тонко, почти прозрачно, но повар посмотрел на меня как на сумасшедшую и сделал по-своему – толстыми ломтями, чтобы каждый гость чувствовал вес мяса на языке.

Целая рыба в желе, украшенная лимонными дольками. Рыбу привезли с юга, везли в бочках со льдом, и стоила она бешеных денег, но для такого случая я не пожалела. Желе застыло прозрачным, почти хрустальным слоем, сквозь который просвечивало розоватое мясо, а лимонные дольки – экзотика, которую я выписывала специально для такого случая, – лежали вокруг, яркие, как маленькие солнца. Пиры с пережаренным мясом и застывшим жиром были еще одним кошмаром из прошлой жизни этого тела, который я старалась смягчить, добавляя легкие блюда, зелень, свежие овощи, но полностью победить традицию тяжелой, жирной еды было невозможно.

Горы свежего хлеба – и пышные белые караваи, посыпанные мукой, с хрустящей корочкой, которая ломалась с тихим треском, если нажать пальцем, и темный, ржаной, плотный, пахнущий солодом и тмином. Хлеб лежал на деревянных досках, прикрытый льняными полотенцами, чтобы не черствел до времени.

Чаши с фруктами – яблоки, груши, первые летние ягоды. Ягоды были мелкими, кисловатыми, их только начали собирать в лесу, но они уже алели в плетеных корзинах, пересыпанные мятой, чтобы не мялись. Я знала, что дети набросятся на них в первую очередь, перепачкают соком рубашки и лица, и нянькам потом придется оттирать их мокрыми тряпками, но это была мелочь.