Надежда Соколова – Маркиза из усадьбы Карантар (страница 2)

Я сделала паузу на последней ступени, дав себе последнюю секунду перед выходом на «сцену». Тридцать пять лет. Там, на Земле, я была владелицей нескольких успешных кофеен, где ценили тишину, приглушенный свет, хороший аромат и безупречный сервис. Где я знала каждого постоянного клиента в лицо, помнила, кто любит капучино с миндальным сиропом, а кто приходит только за американо и свежей выпечкой. Здесь я – хозяйка усадьбы, вынужденная устраивать шумный, нелюбимый пир для толпы, чьи взгляды полны зависти и расчета. Но и там, и здесь я управляла бизнесом. Разница лишь в масштабах и декорациях. Вместо кофейных зерен – зерно в амбарах. Вместо поставщиков молока – арендаторы, платящие оброк. Вместо недовольных клиентов – недовольные родственники. Значит, нужно просто хорошо выполнить работу. Провести прием, соблюсти все формальности, минимизировать ущерб для своего спокойствия и проводить гостей до следующего солнцестояния.

Я поправила складки бархатного платья, которое все еще казалось мне театральным костюмом, словно я надела его для корпоратива в стиле исторической реконструкции, и плавным, неторопливым шагом двинулась навстречу шуму, гомону и хлопающей двери. Каблуки мягко ступали по ковру, почти беззвучно, но я знала, что мое появление не останется незамеченным. Лицо мое было спокойным, почти дружелюбным, но внутри все было сосредоточено, как перед важными переговорами о поставке дорогого кофе, когда на кону – прибыль за квартал.

Я вошла в холл, и фальшивая, широкая улыбка сама растянула мои губы. Отработанный до автоматизма жест, который я использовала в кофейне, когда заходил особенно требовательный гость и жаловался на температуру напитка. Только здесь вместо запаха свежемолотых зерен – запах пота, дешевых духов, мокрой шерсти от плащей и конского навоза, принесенного с улицы на сапогах.

– Дорогие мои! – произнесла я голосом, в котором было ровно столько тепла, сколько требовалось по этикету, и ни капли больше. – Как я рада вас видеть. Проходите, проходите в зал, стол уже накрыт.

Гости появлялись в холле широким речным потоком, и я стояла почти что у основания лестницы, принимая этот поток на себя, как каменная плотина принимает весеннюю воду.

Дядюшка Бертран, самый старший в роду, с влажным рукопожатием и одышкой. Его пальцы были холодными и липкими, словно он только что держался за что-то сырое, и я подавила желание вытереть ладонь о юбку. От него пахло лекарственной настойкой и нафталином – камзол, явно сшитый двадцать лет назад, хранил этот запах, как сундук хранит старые вещи. Он щурился на свечи, будто свет резал ему глаза, и тяжело опирался на трость с медным набалдашником, стертым от долгого использования.

– Дражайшая племянница, как сияет твой дом! Право, как сияет! – его голос срывался на хрип, и он кашлянул в кулак, прикрывая рот.

– Рада видеть вас в добром здравии, дядюшка. Проходите, пожалуйста, вас ждет место у камина. – Я слегка коснулась его локтя, направляя в нужную сторону.

Оно самое дальнее от общего стола и сквозняков, там мягкое кресло с высокой спинкой, куда я сажаю только самых старых и самых немощных, но вы этого не оцените. Вы примете это как знак уважения, которым я и пользуюсь.

Тетя Марго, вечно с двумя незамужними дочерьми. Она вплыла в холл, как корабль под полными парусами – высокая, грузная, в платье из зеленого шелка, которое явно видело лучшие времена: у ворота ткань чуть поистерлась, а на рукавах были аккуратно заштопаны маленькие дырочки, замаскированные вышивкой. За ней жались Анна и Клара, обе в одинаковых серых платьях, с одинаковыми прическами, с одинаковыми испуганными глазами, которые бегали по холлу, цепляясь за каждую деталь – за серебряные канделябры, за гобелены, за резные ножки стульев. Анна, старшая, теребила край рукава, накручивая ткань на палец. Клара кусала губы и смотрела в пол, словно боялась поднять глаза.

– Ах, вот она наша счастливица! – голос тети Марго был громким, рассчитанным на то, чтобы его слышали все вокруг. – Посмотрите, Анна, Клара, какую ткань может позволить себе самостоятельная женщина. – Она протянула руку и провела пальцами по моему рукаву, оценивающе, изучающе, будто прикидывая, сколько метров бархата ушло на платье и сколько это могло стоить.

– Тетушка, вы слишком любезны. Девушки, вы просто цветете. – Я перевела взгляд на Анну и Клару, и они синхронно опустили глаза, как две куклы, которых дернули за ниточку. – Прошу чувствовать себя как дома.

И не пытайтесь рыскать по усадьбе в поисках холостых управителей. Я знала, что они будут искать – искали каждый год, обшаривали каждый угол, заглядывали в конюшни и на кухню, строили глазки садовнику и конюху. Но садовнику пятьдесят, и он женат, а конюх глух на одно ухо и интересуется только лошадьми. Впрочем, им это не мешало.

Кузен Гарольд, с потухшим взглядом и потрепанным камзолом. Камзол был когда-то синим, благородного оттенка, но теперь выцвел до серо-голубого, а на локтях кожаные заплатки, аккуратно пришитые, но все равно заметные. Кузен стоял, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках шапку – простую, суконную, без всяких украшений. Под глазами у него залегли темные круги, а щеки впали так, что скулы торчали острыми углами. От него пахло лошадьми и потом дальней дороги – он приехал верхом, не имея даже собственной повозки.

– Кузина. – Он кивнул, не глядя мне в глаза, уставившись куда-то в район моего плеча. – Усадьба в порядке? Скот?

– Все в полном порядке, кузен. Овцы дали отличный приплод. – Я чуть склонила голову, давая ему понять, что разговор закончен. – Поговорим после еды.

Нет, Гарольд, я не дам тебе денег на новую команду. Опять прогоришь, как в прошлый раз, когда вложился в торговлю шерстью и прогадал на ценах. Я помню, как ты приходил ко мне , как стоял вот так же, мямлил и просил. Я дала. И что? Ничего.

Младшая сестра Лия, уже с тремя детьми, четвертый на подходе. Она вошла шумно, с хохотом, с растрепанными волосами, выбившимися из-под чепца, с раскрасневшимся лицом. Живот уже округлился так, что платье, перешитое в который раз, натягивалось на нем туго, и одна пуговица на груди держалась на честном слове – я заметила, что она прихвачена белой ниткой, наспех, кое-как. Дети цеплялись за ее юбку.

– Милая! – Лия чмокнула меня в щеку влажными от жары губами. – Здорово тут у тебя все! Малыш, не тяни скатерть! – Она шлепнула по руке мальчишку, который уже ухватился за край тяжелой скатерти на ближайшем столике, и тот заревел.

– Лия, дорогая. – Я отстранилась, пряча улыбку, которая должна была сойти за сестринскую. – Какие славные ребята. Для них в саду подготовлены игры.

И няньки, которые не дадут им разнести мою библиотеку. Я специально распорядилась еще утром: два крепких парня из прислуги будут следить за детьми, водить их хороводом, кормить сладостями в беседке – подальше от книг, подальше от гобеленов, подальше от всего, что можно сломать, порвать или испачкать липкими пальцами.

Двоюродный брат Эдвин, с масленой улыбкой. Он появился в дверях, театрально замер на пороге, давая всем возможность его разглядеть, и только потом шагнул внутрь. Камзол на нем был новый, с иголочки, из хорошего сукна, но я знала, что денег у него нет – значит, опять шили в долг, опять у портного, который ждет оплаты полгода. Волосы напомажены так, что блестят при свечах, усы закручены в тонкие стрелки, и от него за версту разит парфюмом – дешевым, приторным, которым поливают себя те, кто хочет казаться богаче, чем есть.

– Кузина! – Он раскинул руки, будто собирался меня обнять, но я сделала полшага назад, и он ограничился тем, что схватил мою ладонь и поднес к губам. Губы были влажными, и я снова подавила желание вытереть руку. – Ты – зрелище, услаждающее взор! Благородный сокол в золотой клетке своего богатства!

– Эдвин, твои речи – как всегда, музыка. – Я высвободила руку. – Вино ждет тебя.

Пей и помалкивай. Твои комплименты пахнут долговыми расписками. Я помню, как в прошлом году ты нахваливал мои гобелены, а через неделю прислал письмо с просьбой одолжить денег «до осени». Осень прошла, денег я не увидела.

Тетушка Агата, остра на язык. Она проплыла мимо, даже не остановившись, только окинула меня взглядом с головы до ног и обратно, цепко, как торговка на рынке оценивает товар. Платье на ней было яркое, малиновое, с золотым шитьем – слишком молодое для нее, слишком крикливое, но она носила его с видом королевы, изгнанной из дворца, но не потерявшей достоинства.

– Платье новое? – спросила она, не поворачивая головы, глядя куда-то в сторону лестницы. – Цвет, конечно, мрачноват для твоих лет. Слива – это для вдов, для старух. А ты еще могла бы носить что-то повеселее. Но на твой вкус… – Она повела плечом, оставляя фразу незаконченной, но смысл был ясен: вкуса у тебя нет, всегда не было, и не будет.

– Стараюсь держать марку, тетя. – Я улыбнулась так же ровно, как улыбалась клиентам, которые жаловались, что кофе слишком горячий. – Вам, кажется, нравится более яркое? В следующем году сошью себе алое.

Ни за что. Алое пойдет тебе, тетя Агата, оно подчеркнет твою бледность и сделает ее землистой. Я сошью себе темно-зеленое, цвет мха, и буду права.

И так далее, и тому подобное. Троюродный брат с женой, у которой был нервный тик – она дергала щекой, когда волновалась, а волновалась она всегда. Двоюродная сестра с мужем-пьяницей, который уже сейчас озирался в поисках выпивки, хотя до стола еще нужно было дойти. Какие-то дальние родственники, чьи имена я путала каждый год и каждый год надеялась, что они не подойдут ко мне с разговорами. Дети, дети, дети – чумазые, шумные, визжащие, с разбитыми коленками и вечно мокрыми носами.