Надежда Соколова – Хранительница Пустых земель (страница 1)

Надежда Соколова

Хранительница Пустых земель

Глава 1

Утро началось с того, что Иртас вышел из кузницы и громко объявил за завтраком:

— Мне нужен уголь. И металл. Без них я не могу работать.

Он стоял в дверях, огромный, с закатанными рукавами, в которых виднелись его большие, сильные руки — руки, привыкшие к тяжести молота, покрытые сетью старых ожогов и мозолей, которые уже давно стали частью его кожи. От него пахло дымом и раскалённым железом, и этот запах, казалось, впитался в каждую нитку его одежды. Я видела, как ему не терпится начать, как его глаза горят тем особым светом, который бывает у мастеров, когда они чувствуют, что могут сделать что-то настоящее, — и в этом свете было столько жизни, столько голодной жажды работы, что я невольно залюбовалась им, забыв про ложку в руке.

— Угля почти нет, — продолжал он, и голос его звучал глухо, с той досадой, которая бывает у человека, вынужденного просить то, что он привык добывать сам. — А без него горн не разгорится как следует. Я вчера весь вечер провозился с последними углями — они едва дали жар, железо осталось красным, но не побелело, и я не смог взяться за работу как надо. И металл — куски, что я привёз, уже почти кончились. Осталось совсем немного, на пару подков, и всё. Если мы хотим делать инструменты, ковать подковы и лопаты, нам надо купить запасы.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони, хотя утро было прохладным, и я поняла, что он уже успел разжечь горн и разочароваться в нём. В его голосе слышалась не просьба, а скорее требование — он не умел просить иначе, потому что работа была для него не просто делом, а способом дышать.

Грисс кивнул, доедая кашу и вытирая рот тыльной стороной ладони — той же самой, которой только что держал ложку, и я отметила про себя, что надо будет подать ему чистую тряпицу. Он не спешил с ответом, и я знала почему: он взвешивал, считал в уме, прикидывал, хватит ли денег, выдержит ли телега, не придётся ли экономить на чём-то другом. Тень заботы пробежала по его лицу, но он быстро спрятал её за спокойной уверенностью.

— Мы поедем в город. Я, Келл и ты — втроём. Телега выдержит, если не перегружать. Дорога туда — полдня, обратно столько же, если не задерживаться. Купим уголь, сколько влезет, и металл — у старого Хорна, я знаю, у него всегда припасено хорошее железо. Может, ещё и гвоздей прихватим, у нас кончаются.

Арисса подняла голову от горшка, в котором она помешивала травяной настой. Пар поднимался над её руками, и в этом пару её лицо казалось мягче, чем было на самом деле. Она посмотрела на Грисса, потом на Иртаса, потом на меня — и в её взгляде я прочитала не тревогу, а скорее привычную осторожность женщины, которая слишком хорошо знает, что дорога может преподнести всякое.

— А если вы не вернётесь до темноты? Нам волноваться? — спросила она, и голос её дрогнул, хотя она старалась говорить ровно. Она помешала настой ещё раз, медленнее, словно это движение помогало ей успокоиться. — Мало ли что. Осенью темнеет быстро, а дорога через лес неспокойная. Я не хочу сидеть тут и гадать, где вы пропали.

— Не волнуйся, — ответил Грисс. Он поднялся из-за стола, и я увидела, как он расправил плечи, словно сбрасывая с них тяжёлый груз. — Мы поедем с утра пораньше и вернёмся засветло. Я не хочу оставлять вас здесь одних дольше, чем нужно. Обещаю: как только стемнеет — мы уже будем дома. И потом, с нами Келл, а он, если что, не даст нас в обиду.

Он сказал это с лёгкой улыбкой.

Я заварила травы — те самые, что мы собирали в конце лета, сушили на солнце и хранили в холщовых мешочках, — и их горьковатый запах смешался с запахом дыма от кузницы. Нарезала хлеб, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и сушёное мясо, которое мы берегли для особых случаев, собрала всё в чистую тряпицу, стараясь, чтобы ничего не помялось, и сунула в мешок. Руки делали привычное дело, а голова была занята другим: я думала о том, что в городе надо будет ещё зайти к торговцу солью, и о том, что телегу надо бы проверить — не разболталось ли колесо, и о том, что Келл в последние дни какой-то слишком тихий.

Келл молчал, но я видела, как он проверяет нож на поясе — вытащил, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя остроту, и удовлетворённо кивнул, — и поправляет лямку сумки, которая уже лежала у двери, готовая к дороге. Он всегда говорил мало, но в его движениях была та особая готовность, которая появляется у людей перед дорогой: всё лишнее отброшено, всё нужное под рукой, и в глазах — спокойная собранность, которая не имеет ничего общего с суетой. Я знала, что он уже мысленно прошёл весь путь — до города, по улицам, мимо лавок, и обратно, — и что он готов ко всему, что может случиться в этом пути.

Я затянула мешок, поставила его у двери рядом с сумкой Келла и выпрямилась. Утро только начиналось, но мне казалось, что день уже перевалил за середину — столько всего было в этих коротких минутах: и просьба Иртаса, и молчаливое согласие Грисса, и тревога Ариссы, и тихая готовность Келла. Я посмотрела в окно: небо было серым, обещая дождь, и я подумала, что надо будет захватить плащ — на всякий случай.

— Вот, — сказала я, протягивая Гриссу сумку с едой. — Хлеб, мясо, немного сыра. Воды я налила в бурдюк. Хватит на весь день.

Сумка была ещё тёплой от хлеба, который я достала из печи совсем недавно, и я на мгновение задержала её в руках, чувствуя под пальцами грубую ткань и мягкую тяжесть внутри. Мне хотелось сказать ещё что-то — что-то важное, что обычно говорят в дорогу, — но слова казались слишком простыми, а может, слишком большими для этого утра. Я посмотрела Гриссу в глаза и увидела в них ту спокойную уверенность, которая всегда меня успокаивала, и это было лучше любых слов.

Грисс взял сумку, закинул её в телегу — она мягко шлёпнулась на дно, рядом с мешками, — и похлопал по мешкам, которые мы приготовили заранее. Они лежали аккуратно сложенные, серые, из плотной мешковины, и от них пахло пылью и сухим сеном.

— Пустые мешки для угля, — пояснил он, и я услышала в его голосе нотку деловитости, которая всегда появлялась у него перед дорогой. — Если найдём хороший, возьмём много. У Хорна уголь всегда отменный — крепкий, не крошится, даёт жар ровный. Я знаю, что говорю: прошлой зимой мы брали у него, и я не пожалел ни разу.

— Золото взяли? — спросила Арисса, подходя ближе и заглядывая в телегу.

— Взяли, — ответил Грисс, и я заметила, как он прикоснулся к поясу, где висела кожаная сумка — прикоснулся не для того, чтобы проверить, а скорее из привычки, как прикасаются к тому, что дорого. — Пять золотых монет, как договаривались. Должно хватить. Я ещё вчера вечером пересчитал их трижды, и всё равно пересчитаю ещё раз по дороге, чтобы не думалось.

Иртас уже сидел на облучке, пробуя вожжи на ощупь. Его большие руки, привыкшие к молоту, сейчас мягко перебирали ремни, и в этом движении была та же уверенность, что и в его работе. Оркосы стояли смирно, изредка фыркая и переступая с ноги на ногу, и их тёплое дыхание поднималось в прохладном утреннем воздухе лёгкими облачками.

— Я в кузнице всё подготовил, — сказал он, поворачиваясь к нам. — Горн чищен, наковальня на месте, вода для закалки свежая. Я вчера дотемна вычищал горн от старой золы — знаете, там столько накопилось, что дышать было нечем. Как только привезу уголь, сразу начну. Не хочу терять ни часа. Каждая минута без работы — это как пустой горн: холодно и тоскливо.

— Успеется, — усмехнулся Грисс, запрыгивая в телегу. — Сначала надо доехать, потом разгрузить. Ты, Иртас, слишком торопишься. Дорога сама диктует свой шаг, и не надо его перепрыгивать.

Я стояла у калитки и смотрела, как телега удаляется по дороге. Оркосы шли ровно, не спеша, и пыль поднималась за колёсами лёгким облаком — серым, почти невесомым в утреннем свете. Грисс махнул мне рукой — широко, как он всегда махал, — я помахала в ответ, и вскоре телега скрылась за поворотом. Я стояла ещё немного, слушая, как затихает скрип колёс, и почему-то мне казалось, что этот скрип я буду слышать весь день, даже когда он давно умолкнет.

День тянулся медленно. Я занималась грядками — рыхлила землю вокруг поздней капусты, выпалывала сорняки, которые всё ещё цеплялись за тепло, — и перебирала травы, раскладывая их по мешочкам и вдыхая их сухой, горьковатый запах. Руки делали привычное дело, но глаза то и дело обращались к дороге, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку: не скрипнут ли колёса, не покажется ли облако пыли над поворотом. Арисса несколько раз выходила на крыльцо и, приставив ладонь к глазам, вглядывалась вдаль. Солнце уже перевалило за полдень, потом начало клониться, и тени стали длиннее, а её лицо — тревожнее.

— Долго что-то, — сказала она под вечер. Голос её прозвучал тихо, почти шёпотом, и я поняла, что она боится произносить это громко, словно громкие слова могут сделать беду настоящей.

— Дорога не близкая, — ответила я, хотя сама уже начинала беспокоиться.

Внутри у меня всё сжималось, и я уговаривала себя, что всё в порядке, что они просто задержались у Хорна, что телега с грузом идёт медленнее, чем порожняя. Но уговоры не помогали, и я поймала себя на том, что смотрю на дорогу, уже не отрываясь, забыв про травы и грядки.