Надежда Соколова – Хранительница Пустых земель (страница 3)

Глава 2

День выдался солнечным и тёплым. Лёгкий ветерок шевелил листья молодых деревьев — тех самых, что мы посадили вдоль дорожки три года назад и которые теперь уже вытянулись мне по плечо, — а от влажной после утренней росы земли поднимался свежий, пряный запах лета. Этот запах был сложным, многослойным: в нём смешивались и нагретая зелень, и сырая почва, и что-то сладковатое от цветущих трав, и я вдыхала его полной грудью, чувствуя, как он наполняет меня покоем. Я решила прогуляться по заднему двору, чтобы полюбоваться тем, что мы вырастили и обустроили своими руками. Времени было немного — скоро надо было приниматься за дела, — но мне хотелось хоть ненадолго задержать это утро, растянуть его, как растягивают удовольствие от первого глотка воды в жаркий день

Грядки зеленели ровными рядами — лук уже выбросил свои перья, горох вился по прутьям, которые Грисс вкопал ещё в начале весны, а молодые ростки моркови и свёклы набирали силу, и их бледно-зелёные листочки блестели на солнце, словно смазанные маслом. Я остановилась и провела пальцами по тёплой верхушке лука, вдыхая его острый, прохладный запах. Земля под ногтями осталась чёрная, мягкая, и я не стала её стряхивать — пусть будет, это была хорошая земля, живая. Всё росло, всё жило, и я чувствовала, как внутри меня разливается то особое тепло, которое даёт только созидание. Я подумала о том, сколько всего мы перекопали, сколько семян посадили, сколько раз поливали эти грядки в засуху, таская воду вёдрами от колодца, — и вот теперь земля отвечала нам, тихо и щедро, как отвечает человек, которому сделали добро. Я стояла и слушала, как гудят пчёлы над горохом, и мне казалось, что я слышу, как растёт каждая травинка.

Я прошла дальше, к клумбам. Ромашки и васильки, которые мы посадили весной, цвели уже полным ходом, привлекая шмелей и бабочек — тяжёлых, бархатных, они перелетали с цветка на цветок, и их крылья мерцали в солнечном свете. Линира каждый день поливала их, и теперь они стояли нарядные, чуть качаясь на ветру, и я подумала, что надо будет сказать ей спасибо: она делала это не по обязанности, а потому что любила смотреть, как раскрываются бутоны. Я остановилась возле большой клумбы у забора, где росли жёлтые и оранжевые цветы, похожие на маленькие солнца, и задержала взгляд. Они были такие яркие, такие простые и такие радостные, что я невольно улыбнулась. В этой клумбе не было ничего особенного — просто цветы, посаженные вдоль забора, — но в ней было что-то, отчего хотелось стоять и смотреть, и я стояла, забыв, куда шла.

От клумб я пошла дальше, к старому пню, где мы когда-то нашли первый сундук. Пень уже почти сравнялся с землёй, оброс мхом и травой, и только по тёмному кругу трухлявой древесины можно было угадать, что здесь когда-то было дерево. Трава там была высокой, зелёной, и я брела по ней, рассеянно разглядывая землю под ногами — просто так, без всякой цели, как бродят, когда никуда не спешат. Память сама вернула меня в тот день: как мы нашли сундук, как боялись открыть его, как потом радовались, как делили то, что внутри. С тех пор многое изменилось, и всё же что-то осталось прежним — вот эта земля, вот этот пень, вот это небо над головой. И тут, не знаю отчего, мне пришло в голову пошутить. Может быть, от избытка тепла, от того чувства, которое бывает, когда всё хорошо и хочется улыбнуться; а может быть, просто потому, что тишина была такой полной, что её захотелось нарушить.

Я остановилась, положила руки на бёдра, улыбнулась и сказала в пустоту, глядя на землю:

— Ну, если здесь есть ещё один клад, укажи мне место.

Тишина. Ветер — лёгкий, тёплый, он прошёл по траве, и трава зашептала что-то своё, неразборчивое. Я уже хотела усмехнуться собственной выдумке и пойти дальше, но что-то меня удержало — какое-то смутное чувство, похожее на то, когда знаешь, что забыл что-то важное, но не можешь вспомнить что именно. Я постояла ещё мгновение, прислушиваясь к себе, и вдруг заметила, что прямо в нескольких шагах от меня, на ровной, ничем не примечательной земле, появился небольшой бугорок. Он был совсем невысокий, едва заметный, и если бы не игра света и тени, я бы, наверное, прошла мимо. Но трава на нём лежала иначе — не так, как вокруг, — и это меня насторожило. Я подошла ближе и увидела, что из земли торчит тёмный край чего-то непонятного — не камень, не корень, а что-то гладкое, с ровным краем. Я присела на корточки — колени хрустнули, и я отметила про себя, что старею, — потянула за него, и из земли выскользнул старый, потёртый кошель. Он вышел легко, словно земля сама его отдала, и я на мгновение замерла, держа его в руках и не веря, что это происходит наяву.

Он был кожаным, тёмно-коричневым, с потрескавшейся поверхностью и стёртыми краями. Кожа была жёсткой, почти одеревеневшей от времени, но я чувствовала, что внутри что-то есть — что-то тяжёлое, плотное, оно перекатывалось внутри при каждом моём движении и глухо, сдержанно позвякивало. Я провела пальцами по трещинам — их было много, они покрывали кожу сетью, как морщины покрывают лицо старого человека, — и подумала о том, чьи руки держали этот кошель раньше, кто его прятал и почему. Меня охватило странное чувство: я не боялась, нет, но я ощущала, что прикоснулась к чему-то, что было здесь задолго до нас. Я развязала тесёмку — она поддалась не сразу, узел затянулся от времени, и мне пришлось повозиться, — заглянула внутрь — и у меня перехватило дыхание. На мгновение мне показалось, что я вижу не то, что есть, что это игра света или моё воображение, но нет — это было наяву.

Кошель был до краёв наполнен монетами. Они лежали плотно, тяжело, одна к одной, без всяких мешочков и разделителей, и я видела, что это не просто старые монеты — это были монеты разных эпох: медные, тёмные от времени, покрытые зеленоватой патиной; серебряные, тускло поблёскивающие даже в тени, с мягким, благородным блеском; и золотые, редкие, но ощутимо весомые, они лежали на самом дне и словно светились изнутри. Я высыпала их на ладонь — рука сразу отяжелела, и я едва удержала всё, — на вид они были древними, с изображениями птиц, деревьев, незнакомых знаков, которые я не могла прочесть, но я чувствовала, что в них нет порчи, они настоящие и, судя по весу, полновесные. Одна монета выскользнула и упала в траву, и я долго искала её, стоя на коленях, пока не нашла — она лежала, блестя, как маленькое солнце, и я подумала о том, что вот так же когда-то кто-то другой искал её в траве, и не нашёл, и оставил здесь на долгие годы.

Я поднялась, держа кошель в руках, — он был тяжёлый, гораздо тяжелее, чем я ожидала, — и оглянулась по сторонам. Никого. Только я, тихий двор, цветы и тёплое солнце. Ни звука, ни движения, и от этой обыденности происходящее казалось ещё более странным. Я стояла и думала о том, что в мире, оказывается, есть места, которые сами отдают то, что в них спрятано, и что удача иногда приходит не тогда, когда её ищешь, а тогда, когда просто стоишь и смотришь на цветы.

— Ну и ну, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал удивлённо и немного насмешливо. Я сама не знала, чему больше удивляюсь: находке или тому, что она пришла в ответ на мою шутку. Мысль об этом была слишком странной, чтобы её додумывать, и я просто пошла к дому, прижимая кошель к груди.

Я вернулась в дом и показала находку остальным. Грисс взял кошель, взвесил в руке и присвистнул — рука его заметно опустилась, и он посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел убедиться, что я понимаю, что именно принесла. Арисса, заглянув внутрь, одобрительно хмыкнула и запустила руку в кошель, перебирая монеты с той деловитой неторопливостью, с какой перебирают крупу перед варкой.

— Монеты старые, — сказала она, перебирая несколько серебряных. Она держала их на ладони, слегка подбрасывала, и они звенели — глухо, мягко, не так, как звенят новые. — Но в ходу они и сейчас. Древние, но не вышедшие из обращения. Я такие видела пару раз в городе, у стариков, которые держат их не для траты, а для памяти. Смотри, вот эта — с профилем, а вот эта — с деревом. Такие чеканили задолго до нас, и всё же они ходят, потому что металл в них честный, без примесей.

Келл, стоявший в тени — он всегда стоял чуть в стороне, у стены, откуда всё было видно и откуда его самого почти не было заметно, — подошёл ближе и посмотрел на кошель через плечо Ариссы. Он ничего не сказал, но я заметила, как он коротко улыбнулся — так, как умеют улыбаться те, кто не любит лишних слов. В этой улыбке было всё: и удивление, и одобрение, и что-то ещё, похожее на спокойную уверенность в том, что всё идёт правильно. Он провёл пальцем по одной из монет — осторожно, почти благоговейно, — и я поняла, что он тоже чувствует то же, что и я: что это не просто деньги, а что-то большее.

Миранель взял одну из монет — золотую, самую тяжёлую, — повертел её на свету, и его брови поползли вверх. Он поднёс её ближе к глазам, потом отвёл руку, потом снова приблизил, словно не доверяя зрению, и в его взгляде появилось то особенное выражение, которое бывает у человека, когда он узнаёт что-то давно забытое.

— На этой изображён знак, который я видел в древних рукописях. Символ плодородия. Возможно, монета была отчеканена ещё в те времена, когда Пустые земли были плодородными. Я помню эти рукописи — они лежали в старой библиотеке, в кожаном переплёте, и я читал их ночами, при свече, потому что днём было не до того. Тогда я думал, что это сказки. А теперь держу в руках доказательство.