Надежда Соколова – Хозяйка Покинутых земель (страница 5)

Я лежала и думала о том, что завтра наступит новый день. И послезавтра. И послепослезавтра. И каждый из них будет наполнен страхом, холодом и борьбой за выживание. И где-то там, за лесом, за горами, за Вратами Бездны, есть другая жизнь – та, в которой я пила кофе по утрам и ругалась с начальником из-за смет. Та жизнь, в которую мне уже никогда не вернуться.

Слеза скатилась по щеке и упала на подушку, впитавшись в сырую ткань без следа. Я даже не заметила, когда начала плакать.

Вой за окном стих так же внезапно, как и начался. Тишина стала еще более зловещей, еще более напряженной. Казалось, что весь мир затаил дыхание. И ждал.

Глава 4

Ночь опустилась на дом тяжелой, влажной периной. Она задавила все звуки, все шорохи, оставив лишь монотонный шепот дождя за окном да редкие вздохи ветра в печной трубе. Я лежала в своей холодной постели, глядя в потолок, пока глаза не привыкли к темноте и тени не перестали пугать своими очертаниями. А потом усталость взяла свое – навалилась внезапно, неподъемной плитой, и я провалилась в сон, будто канула в темную, ледяную воду без единого всплеска.

Долго плыла в густой, тягучей пустоте. Ни звуков. Ни запахов. Ни мыслей. Только бесконечное, давящее ничто, в котором даже страх терял очертания. А потом пустота расступилась, как занавес, и я поняла, что стою под пологом леса.

Я не чувствовала своего тела. Совсем. Не было ни рук, которыми можно коснуться, ни ног, чтобы сделать шаг, ни тяжести одежды, привычно давящей на плечи. Лишь легкое, прозрачное присутствие – невесомый дым, туманный сгусток, парящий над мшистыми кочками и гниющими листьями. Я видела каждый стебель папоротника, каждую шершавую чешуйку коры, каждую каплю влаги, дрожащую на острой хвоинке. Видела так отчетливо, будто мир этот был нарисован самым искусным мастером, а потом ожил. Но я не касалась их. Между мной и этим лесом оставалась невидимая, но непреодолимая преграда – тонкая пленка, сквозь которую я могла только смотреть. Я была здесь чужой, незваной гостьей на древнем празднике, на который меня не звали. Но лес, казалось, не замечал меня. Или делал вид, что не замечает.

Лунный свет просачивался сквозь кроны жидким, разбавленным серебром. Он сочился сквозь лапы елей и сосен, разбиваясь на сотни бледных осколков, дрожащих в черных лужах, на влажных, блестящих листьях, на грибах-поганках, что росли прямо из гнилых пней. Этот свет был холодным, мертвым, он не грел, не обещал рассвета. Он лишь подчеркивал глубину теней, делал их еще чернее, еще непрогляднее. Воздух пах гнилью, сырой, прелой землей, грибницей и чем-то сладковатым, приторным, что застревало в горле комком тошноты. Это был запах падали – той, что кто-то недавно растащил по норам, оставив лишь жирные пятна на мху да разбросанные кости, белеющие в темноте.

Тишина стояла такая, что уши закладывало. Абсолютная, мертвая, вакуумная. Ни сверчка, ни ночной птицы, ни шороха мелкого зверька. Но это была не мирная тишина спящего леса. Она была напряженной, как тетива перед выстрелом, как дыхание хищника перед прыжком. Казалось, что в следующее мгновение что-то должно случиться – что-то страшное, неотвратимое, от чего нельзя убежать и нельзя спрятаться. Но время текло, и ничего не происходило. Только тишина давила на несуществующие барабанные перепонки, только тьма сгущалась между стволами.

Тропинка, едва различимая в полумраке – узкая полоска примятой травы, протоптанная, видимо, зверьем, – уводила вглубь, в самую чащу. Я не выбирала пути. Меня несло само течение сна, как щепку в речном потоке, и я скользила над тропинкой, едва касаясь ее бесплотным своим существом.

Первыми я увидела огоньки.

Они плясали вдалеке, у самой кромки болота, которое чернело меж деревьев, как открытая рана в теле земли. Бледно-зеленые, маслянистые сполохи, с синеватыми прожилками у основания, они то взлетали вверх, рассыпаясь искрами, то припадали к самой трясине, к воде, затянутой ряской и тиной. Болотницы. Моринги. Или просто блуждающие души тех, кто не нашел покоя. Я не знала их истинного имени, да оно и не имело значения.

Они двигались плавно, тягуче, словно танцевали медленный, гипнотический танец под музыку, которую слышали только они. И от них исходил звук – тихое, едва слышное пение, похожее на шелест сухой травы, на шепот матери над колыбелью, на первый робкий шепот любви. Оно звало. Оно проникало в самое нутро, туда, где у живого существа прячется надежда, и начинало тянуть, уговаривать, обещать. Оно обещало тепло и свет в этой промозглой тьме. Обещало вывести к дому, к безопасному порогу, стоит лишь сделать шаг. Еще один. Еще…

Но у меня не было ног, чтобы шагнуть. И зов, сладкий, липкий, как патока, проходил сквозь мое бесплотное тело, не задевая, не цепляя. Я смотрела на огоньки и не чувствовала ничего, кроме отстраненного, почти скучающего любопытства. И тогда они заметались. Закружились в бешеной пляске, заметались, будто разъяренные моей неотзывчивостью, моей чужеродностью, тем, что их древняя магия не работает на этом призраке, залетевшем в их владения. А потом погасли. Один за другим, как догоревшие свечи, оставив болото во мраке, еще более черном, еще более зловещем, чем прежде.

Я двинулась дальше.

Здесь деревья росли тесно, вплотную, переплетаясь ветвями и корнями, словно пытались задушить друг друга в вечной, немой схватке за жизнь. Стволы были искривлены, покрыты лишайником, мхом, какими-то наростами, похожими на застывшие струпья. Воздух здесь стал гуще, тяжелее, им невозможно было дышать, даже если бы у меня были легкие.

В тени, у самого корня старой, расщепленной молнией сосны, сидела тень.

Я не сразу поняла, что это не просто сгусток темноты, которых в этом лесу было полно. Она имела очертания. Смутные, текучие, расплывчатые, как отражение в мутной воде, но неоспоримые – человеческую фигуру, скорчившуюся в позе вечного страдания, обхватившую колени руками и уткнувшуюся лицом в колени. Тень не двигалась. Не дышала. Не издавала ни звука. Но я чувствовала ее взгляд. Тяжелый, голодный, липкий, как смола. Он ощупывал меня, шарил по моему бесплотному телу, пытался найти за что зацепиться. И в этом взгляде не было ничего человеческого – только древний, первобытный голод, неутолимая жажда тепла и жизни.

Я смотрела на тень, и тень смотрела на меня. Секунду. Две. Вечность.

А потом я отпрянула. Рванула прочь, уходя выше, к самым кронам, туда, где сквозь иглы пробивался жидкий лунный свет. И тень осталась внизу, не делая попытки последовать за мной. Она лишь смотрела вслед, сливаясь с корнями, с землей, с самой тьмой, из которой была рождена.

Чем дальше я уходила, тем гуще, тем плотнее становился воздух. Он будто сгущался, превращался из газа в жидкость, в смолу, цеплялся за мое бесплотное тело невидимыми щупальцами, замедлял движение, тянул вниз. Лес дышал. Я слышала это отчетливо, как бьется сердце у испуганного зверька – медленный, глубокий, могучий вдох и выдох, от которого шевелилась хвоя на ветвях, вздрагивали черные лужи, колыхался туман над болотами. Ритмичный, неумолимый, бесконечный.

В этом дыхании не было жизни. Это был ритм огромного, древнего существа, что никогда не спит по-настоящему, лишь дремлет вполглаза, прислушиваясь к каждому шороху в своих владениях. И сейчас, в этой дреме, оно ощущало меня. Чужака. Пришельца. Непрошеного гостя. Я чувствовала его внимание – не взгляд даже, а само знание о моем присутствии, разлитое в воздухе, впитавшееся в землю, в кору деревьев. Лес знал, что я здесь. Лес ждал.

На поляне, залитой лунным светом, стоял медведь.

Он был огромен – несоразмерен даже самым крупным зверям, каких я видела в фильмах или в зоопарках прошлой жизни. Тот мир остался где-то далеко, за гранью, а здесь, в этом лесу, такие размеры казались почти естественными, будто иначе и быть не могло. Он возвышался над папоротниками, над молодыми деревцами, над всем этим миром, как живое воплощение древнего ужаса. И шкура его не была шкурой – она состояла из коры, вековых наслоений, мха и спутанных корней, сросшихся в единый, монолитный панцирь. Каждая складка этой чудовищной брони дышала сыростью, в трещинах коры гнездились бледные поганки и лишайники, а с боков свисали космы седого мха, колышущиеся без ветра.

Он стоял неподвижно, как изваяние, как часть самого леса, вышедшая на поляну и застывшая в вечном дозоре. Лишь тяжелая, несоразмерно большая голова медленно, мучительно медленно поворачивалась, обводя лес влажными, горящими углями глаз. В этих глазах не было зрачков – только тлеющий, багровый жар, пульсирующий в такт дыханию, которого я не слышала, но чувствовала каждой частицей своего бесплотного тела.

Древний дух. Хранитель этой чащи. Или самый страшный хищник, для которого нет преград и законов, кроме собственного голода.

Я не знала. Да и не хотела знать.

Когда его взгляд скользнул по мне – медленно, равнодушно, как по очередному стволу или кочке, – я ощутила, как мое невесомое, призрачное тело пронзил ледяной озноб. Такой холод бывает только в предсмертном страхе, когда кровь застывает в жилах, а сердце пропускает удар. Он не видел меня. Я была слишком ничтожна, слишком мала, слишком чужеродна, чтобы удостоиться его внимания. Муравей под ногой великана. Мошка, пролетевшая мимо. Но даже это равнодушие, этот скользящий взгляд, не задержавшийся на мне ни на миг, парализовал волю, высасывал остатки сил.