Надежда Шестакова – Где не бьется сердце (страница 12)

– Кстати, до моего прихода на поляну ты двигался великолепно.

– Я знаю, – ответил он моими же словами.

В его голосе мелькнула лёгкая насмешка, будто он намеренно отражал меня, проверяя на реакцию.

– Я видел, как двигаешься ты.

Он произнёс это спокойно, почти невзначай, но мне показалось, что за этой фразой скрывается больше внимания, чем он готов был признать.

– И хочу заметить, что боец из тебя никудышный.

Фраза прозвучала неожиданно прямолинейно, без попытки смягчить удар.

– Обычно даже новички показывают неплохие результаты в первой битве. Это у нас в крови. Мы уже умеем сражаться, а здесь просто оттачиваем своё мастерство.

Он говорил уверенно, как человек, для которого бой, не теория и не игра, а часть сущности.

– Единственное, что меня удивило, это твоя скорость, – его взгляд стал внимательнее, оценивающим. – Если бы ты умела не только уклоняться, но и нападать, тогда ты была бы непобедима.

Он сказал это, улыбаясь. В его глазах горел озорной огонёк, тот самый, который делал его опасным и притягательным одновременно, словно он наслаждался тем, что дразнит меня.

– Звучит заманчиво, но, боюсь, борьба, это не для меня, как ты уже успел заметить, – простонала я, хлопнув ладонями.

Я намеренно преувеличила усталость, будто пыталась отмахнуться от темы, которая начинала меня тревожить.

– А вот ты не хуже нашего преподавателя, мастера Париса.

Это было сказано почти с облегчением, как попытка вернуть разговор в более безопасное русло.

– Я бы сказал, что борьба является моим вторым даром.

Он произнёс это без тени хвастовства, скорее как констатацию факта.

– То, что другие дампиры в моём возрасте делают с трудом, для меня не представляет никакой сложности.

В этих словах чувствовался опыт, слишком серьёзный для его лет.

– К тому же, в отличие от тебя, Фиалочка, я сражаюсь уже давно.

Он выделил последнее слово, будто намеренно оставлял за ним недосказанность.

«Давно?! Тебе всего-то двадцать два! Когда ты успел?» – подумала я, но вслух ничего не сказала.

Эта мысль неприятно зацепилась, вызывая больше вопросов, чем я была готова задать прямо сейчас.

Николас взял свой меч и вернулся на середину поляны. Он двигался уверенно и отстранённо, словно мгновенно отгородился от меня невидимой стеной. Он продолжил свою тренировку, будто меня здесь и не было вовсе, ни вопросов, ни взглядов, ни недосказанности, оставшейся, между нами.

Только сейчас я заметила его меч: он не был деревянным, как у всех учеников, а серебряным. Холодный блеск металла резко выделялся на фоне приглушённого света поляны, притягивая взгляд и вызывая тревожное чувство. Но нам же не разрешено пользоваться такими мечами. Только после окончания школы мы получаем свои серебряные мечи, с которыми не расстаёмся на протяжении всей жизни. Это правило знали все и именно поэтому увиденное сбивало с толку.

Это меня очень озадачило, и, перестав гадать, я спросила об этом Николаса. Молчать дальше казалось бессмысленным. Он остановился и взглянул на свой меч. Во взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, едва уловимое, будто это оружие было для него не просто предметом, а частью прошлого, к которому он не хотел возвращаться.

– Это длинная история, Вил, и, боюсь, она тебе не понравится.

Голос стал ниже, серьёзнее, лишённый прежней лёгкости.

– У меня есть время послушать, – не уступала я.

Я сказала это спокойно, хотя внутри уже чувствовала, что за этим стоит нечто большее, чем просто рассказ. Николас огляделся вокруг, словно ища причину избежать дальнейшего разговора, который ему явно не хотелось начинать. Затем вернулся к своим вещам, убрал меч в ножны и прикрепил его к ремню, который надел на талию. Это движение было отработанным, привычным, таким, каким его делают те, для кого оружие давно перестало быть учебным. Затем он накинул на шею полотенце, поднял бутылку воды и посмотрел на меня. Его взгляд был спокойным, но в нём читалось решение, принятое без моего участия.

– Пора возвращаться в школу, уже темнеет.

Я спорить не стала и, разочаровавшись в том, что он не поделился своей историей со мной, пошла вместе с ним к школе. Молчание между нами тянулось плотной нитью, в которой было больше недосказанности, чем слов. Я ловила себя на том, что украдкой смотрю на него.

Когда мы стали подходить, меня вдруг осенило, что нас увидят вместе и поползут новые слухи, которые точно не улучшат мои отношения с Майей.

Эта мысль возникла внезапно и неприятно, как холодный укол под рёбра. Сердце сжалось, слишком хорошо я знала, как быстро здесь распространяются чужие догадки.

Я остановилась, думая, что бы сделать. Колебание длилось всего секунду, но за это мгновение я успела взвесить слишком многое. Николас тоже остановился и, недоумевая, посмотрел на меня. Его взгляд был вопросительным, внимательным, и от этого стало ещё сложнее.

Я на ходу стала придумывать нелепое оправдание:

– Я не могу сейчас вернуться… ты иди, а я подойду позже… просто Майя… э-э-э… я ещё не нашла Майю и не могу вернуться без неё!

Слова сыпались неровно, выдавая мою спешку и неуверенность. Николас задумался. Он смотрел на меня так, будто пытался понять не столько мои слова, сколько то, что за ними скрывается.

– Не думаю, чтобы она в такое время находилась здесь одна. Она, скорее всего, уже вернулась в ваш корпус.

– Да… ты, наверное, прав. Но всё же я сначала посмотрю её у входа в сад, а затем схожу к ней в комнату.

Я старалась звучать убедительно, хотя понимала, что оправдание слишком прозрачное.

– Как хочешь, – он пожал плечами.

Ответ был нейтральным, почти безразличным и именно это задело сильнее всего. Как мне показалось, Николас догадался, что я просто не хочу идти вместе с ним. Эта догадка повисла, между нами, тяжёлой тенью. Больше ни о чём не спрашивая, он пошёл один, а когда скрылся из виду, мне стало тоскливо. Тоскливо и пусто, так, будто вместе с ним из поля зрения исчезло нечто важное, чему я ещё не успела дать имя.

Почему со мной всегда всё происходит наоборот?

Этот вопрос вспыхнул внезапно и остался без ответа, как и многие другие до него. Даже здесь, где встретился человек, который мне понравился, я не могу строить с ним отношения. Всё будто заранее складывается против меня. Если я стану встречаться с Николасом, от меня отвернутся мои новые подруги.

Моё воображение ярко нарисовало эту картину: взгляды, шёпот за спиной, холодную отстранённость, которую здесь так легко выдают за справедливость. Это молчаливое осуждение, прикрытое правилами и якобы моралью, было знакомо мне слишком хорошо.

Не говоря о том, что часть из этого и так уже относилось ко мне из-за моих физических особенностей. Я ощущала это каждый раз, в задержавшихся взглядах, в неловких паузах, в той осторожности, с которой ко мне относились, словно я была чем-то неправильным, неудобным, выбивающимся из привычного порядка.

А если я отстранюсь от Николаса, я всё равно буду думать о нём, жалея саму себя и ненавидя всех за это. Эта мысль оказалась не менее тяжёлой. Она тянула за собой одиночество, обиду и ощущение упущенного, которое не даёт покоя. В таком случае мои недавние друзья станут виновниками моего несчастья.

Я понимала, насколько это несправедливо, перекладывать собственные чувства на других, и всё же не могла отмахнуться от этого ощущения.

Может быть, только Камилла поймёт? Это имя всплыло само собой, как слабая надежда на то, что кто-то способен увидеть ситуацию не чёрно-белой. Я решила оставить эту тему, время покажет, как быть. Иногда единственным выходом остаётся отступить, даже если внутри всё сопротивляется этому.

Не зная, что мне делать, я отправилась к себе. Коридоры казались длиннее обычного, а мысли тяжелее. Теперь бесполезно разговаривать с Майей. Не сейчас. Не тогда, когда я сама не понимаю, что чувствую и чего хочу. Для начала мне надо разобраться в том, что же происходит со мной. Этот вывод был пугающе очевиден. Я точно знаю, что отличаюсь от остальных дампиров, причём сильно. Это чувство преследовало меня слишком давно, чтобы быть простым воображением. Александра говорила что-то про пророчицу, может быть, она объяснит, что со мной происходит?!

Мысль прозвучала резко, почти отчаянно, словно я наконец позволила себе задать вопрос, которого избегала. Когда же Екатерина меня к ней поведёт? Ожидание начинало тяготить. Я хочу быть хоть в чём-то уверена. Хотя бы в одном, в себе. Не могу плыть по течению, ничего не предпринимая. Эта пассивность пугала меня не меньше неизвестности.

После тяжёлого дня я рухнула на кровать, не чувствуя ног. Тело отказывалось подчиняться, словно напоминая, что у него тоже есть предел. Всё тело ныло от перенесённых занятий и тренировок. Но это казалось такой мелочью после всего, что произошло. Физическая усталость меркла на фоне внутреннего хаоса.

Первое, что не выходило у меня из головы, это Николас. Его взгляд, голос, недосказанность. Второе, неприятный инцидент у школы. Сцена, к которой я мысленно возвращалась снова и снова. И, естественно, остался тяжёлый осадок после ссоры с Майей. Он лежал где-то глубоко, давя и не позволяя расслабиться.

Не знаю, сколько времени я вертелась в своей кровати, но заснула не скоро.

Мысли не отпускали, словно не собирались давать мне даже короткой передышки.