Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 16)

– В большей степени страх. Опасность. Паника.

Слова прозвучали ровно, но внутри они отдавались глухими ударами.

С балкона донеслось едва уловимое движение ткани, шелест, слишком тихий для случайности.

Мне показалось… или они действительно что-то фиксировали? Не переглядывались. Не шептались. Просто отмечали. Словно каждое моё слово уже заносилось в невидимый протокол.

– То есть феномен связан с эмоциональной нестабильностью?

– С сильными переживаниями, – поправила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение.

– Ты можешь вызвать его намеренно?

Пальцы под наручниками непроизвольно напряглись. Металл впился в кожу.

– Иногда.

Тишина в зале стала почти осязаемой. Казалось, никто не двигается. Даже стражи вокруг меня застыли, словно часть архитектуры.

– Что требуется для активации?

– Концентрация. И… – я замялась, – внутренний импульс.

Я, конечно, не стала упоминать вампира. Ни слова о связи. Ни намёка на то, что тьма откликается иначе, когда рядом тот, кто способен её удержать. Это означало бы конец. Или нечто хуже – опыты.

Я даже не позволила этой мысли оформиться до конца. Не дала ей обрести чёткие очертания. Оборвала на полпути, растворила, словно её и не было. В этом зале опасны были не только слова. Опасны были намерения.

Я уже не сомневалась: если им понадобится, они будут ставить эксперименты без колебаний. Поэтому я проглотила правду. Судьбу лучше не испытывать.

– Опиши эффект.

Голос не ускорился. Не повысился. Не стал резче. Он остался ровным, и от этого казался ещё более холодным. Они допрашивали не как судьи. Как учёные. Как те, кто вскрывает структуру явления. Я медленно вдохнула, чувствуя, как мрамор под коленями вытягивает из меня тепло.

– Пространство реагирует… – сказала я осторожно, стараясь подбирать слова так, чтобы не выдать лишнего. – Может меняться температура. Воздух становится плотнее. Давление ощущается физически.

Я замолчала на долю секунды.

– И я могу… терять контроль. Когда уже не я управляю даром, а он мной.

Эта фраза прозвучала тише. Почти признанием.

– Ты воздействуешь на физическую материю или на сознание? – спросил один из капюшонов, который до этого молчал. Этот голос был иным. Более резкий. С чёткими окончаниями. В нём чувствовалась нетерпеливость.

– На обоих уровнях.

Я произнесла это спокойно, но внутри всё сжалось.

Сказала слишком много? Или недостаточно?

Тишина стала гуще.

– Радиус воздействия?

Вопрос прозвучал почти буднично. Сухо.

У меня внезапно пересохло во рту. Мрамор под коленями казался всё холоднее. Тело уже не чувствовало позы, только давление. Колени ныли. Спина затекла. Каждая минута в этом положении не просто утомляла, она вбивала в меня ощущение подчинённости. Намеренно. Продуманно.

Как я должна отвечать на это?

Я никогда не измеряла радиус. Никогда не проверяла предел. В моменты вспышек я вообще не осознавала масштаб. Это не было контролируемым действием. Это было… прорывом. Срывом. Инстинктом.

Их интересовали границы. А я сама их не знала.

– Зависит от силы всплеска, – осторожно произнесла я.

Это был единственный честный ответ, который я могла дать.

Я вспомнила тренировки с Кольтом. Тогда тьма слушалась. Подчинялась. Но мы не проверяли пределы, только уровень контроля.

– Максимальный, – уточнил тот же голос. Уже жёстче. Он не позволял уходить от точности.

– Несколько десятков метров.

На балконе один из членов Совета едва заметно наклонил голову. Я уловила это движение, медленное, выверенное. Этот жест был не сомнением. Оценкой.

– Ты способна удерживать феномен в стабильном состоянии?

Вопрос прозвучал так же ровно, как и предыдущие. Тон остался безупречно нейтральным, почти бесстрастным.

– Я… учусь.

Слова сорвались слишком тихо. Слишком неопределённо. Я сама слышала в них слабость.

– Это не ответ.

Теперь в голосе появились ноты, которых раньше не было. Сухие. Ледяные. Почти раздражённые. Тот, кто говорил, замедлил речь, как делают, когда заранее знают, что услышанное их не устроит.

Мне не оставили пространства для расплывчатости.

– Пока нет, – сказала я, заставляя себя говорить чётче. – Не полностью.

Тишина.

Она не была пустой. Она давила. Расширялась. Опускалась на плечи тяжёлым куполом. Я чувствовала их ожидание, холодное, взвешивающее. Они не злились. Они оценивали.

– Потеря контроля происходит часто?

Этот голос был мягче. Почти вкрадчивым. Но в нём не было сочувствия, только холодный интерес.

Ответить честно было почти невозможно. Как сказать, что да? Что это происходит почти всегда? Что стоит мне потерять внутреннее равновесие, и тьма рвётся наружу, не спрашивая разрешения? Что она не слушает приказов. Не признаёт ограничений. Не ждёт сигнала.

Сердце тяжело опустилось куда-то вниз, к уже нывшим коленям. Будто всё внутри тянуло меня к полу. Признание означало приговор. Ложь разоблачение. А молчание здесь не прощали.

– Редко, – на свой страх и риск ответила я. – Но, если происходит… последствия серьёзные.

Я запнулась. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что они уже знали правду. Они знали, что происходит в таких случаях.

– Ты способна истощаться после активации?

– Да.

– Вплоть до физического коллапса?

– Да.

Каждое «да» звучало как признание. Не слабости, уязвимости. Я чувствовала, как слова складываются для них в схему. Истощение. Ограничение. Цена. Всё, что делает феномен управляемым. Полезным.

С балкона кто-то произнёс тихо, почти удовлетворённо:

– Интересно.

И в этом слове было куда больше угрозы, чем в любом прямом приговоре. Потому что теперь они не отпустят меня. Им в руки попало нечто новое. Неизученное. То, что можно разбирать медленно. Неспеша. Наблюдать. Проверять. Испытывать на границах. А потом использовать.

Осознание опустилось на меня тяжёлым, вязким грузом. Всё стало предельно ясно. Отсюда не уходят просто так. Либо я стану инструментом. Либо ресурсом. Либо угрозой, которую устранят, как только она выйдет из-под контроля. Выбор, по сути, иллюзорен.

Глаза защипало, но я заставила себя не моргнуть. Не здесь. Не перед ними. Я попыталась разглядеть их лица, хотя бы очертания, линию подбородка, взгляд. Хотелось знать врага в лицо. Хотелось запомнить. Хотелось привязать страх к конкретным чертам. Но это было бессмысленно. Тени капюшонов поглощали всё. Лица будто не существовали. Передо мной был не человек. Был Совет.

Допрос продолжился.