Надежда Рыльская – Обучение по-русски (страница 2)
– А причём тут она?
Неожиданно музыка закончилась, все заторопились в раздевалку – в потоке оказались и мы. Одеваемся. Туфли опять в той же газетке.
– Ты такая маленькая! Где твой рост? – удивлённо спрашивает высоченный Юрка.
– В твоих руках, – и я указываю на газетный свёрток.
По дороге домой весело разговариваем. Я помню его безуспешные попытки ухаживать за Машей. Потому решаю: я напоминаю ему подругу – вот и пошёл меня провожать! Так увлеклись воспоминаниями, что не заметили, что стоим перед моим домом. Спешу закончить, как мне кажется, этот затянувшийся разговор:
– Машу не видела давно. Ты об этом хотел спросить? Вот и всё!
– Зачем ты всё о ней? Я очень рад, Танечка, что тебя встретил… А что это у тебя на щёчке?
– Где?
Я не успеваю ничего понять, как оказываюсь в его объятьях. Пытаюсь сопротивляться, вырваться… Когда это мне удаётся, я вижу маму, быстро проходящую мимо.
– Какой стыд! Какой позор! Это моя мама…
– Да?! Я завтра приду знакомиться!» – решительно говорит он, Юрка или… Юра.
Несмотря на моё отчаянное сопротивление, он целует меня, приговаривая:
– Какой стыд! Какой позор!
– Хватит, перестань! Я домой!
– Да-да, до завтра, Танечка! Я завтра буду у вас, надо же познакомиться и с мамой!
Я в какой-то растерянности. Неожиданно. Зачем всё это? И что теперь скажет Машка?
Да, завтра наступило, и Юра познакомился с моими родителями: это было просто. Отец махнул головой и произнёс «ну-ну», мама почему-то сказала «проходите», хотя он уже снял шинель и прошёл в комнату. Я же в душе восхищалась деликатностью родителей: ни удивления, ни возмущения столь раннему визиту гостя, о котором они ничего не знали. Лишь вечером отец спросил:
– Гость этот не сын ли Глазкова? Такого же высокого обходчика на железной дороге?
– А жена его такая маленькая женщина, – добавила мама.
– Да, это он! – быстро ответила я, стараясь показать равнодушие.
– Вроде неплохие люди! – тихо произносит отец.
Оказывается, родители всё знают и уже обсудили гостя. А я думала, что им всё равно, кто бывает у нас. Они уже пятерых сыновей женили и четырёх дочерей выдали замуж. Сразу внуков и не сосчитать! Летом, когда они приезжают, отец едет на старенькой машине в магазин и привозит хлеб в мешке. В прошлом мама – пекарь, но сейчас не справляется с таким количеством гостей.
Теперь каждый день в доме появлялся Юра. Для родителей его появление уже не вызывало удивления, а вот для меня это было волнение с ожиданием и страхом, что надо всё это как-то объяснить не столько всем: родителям, окружающим, подруге – сколько самой себе. Но все сомнения исчезали, когда он появлялся в доме и произносил, весело напевая, как в «Карнавальной ночи»: «Ах, Таня, Таня, Танечка!» «И как я теперь буду жить без тебя в казарме?» «Я буду каждый день тебе писать! И ждать ответа!» Я кивала головой, весело смеялась, защищаясь от его ласковых слов, прикосновений, внимательно слушая о жизни в казарме. Ах, какие смешные были рассказы о приключениях курсантов! Чтобы остановить его, решила похвалить:
– Какой же ты смелый!
– Вот тут ты ошибаешься, поэтому скажу тебе заранее, чтобы не разочаровать. Иногда я трус! Ой, какой я трус! Если бы ты видела меня, как я первый раз прыгал с парашюта. Как глянул вниз: «Мама родная, и зачем ты меня на свет родила?» Конечно, прыгнул. Куда деваться?»
И смеётся, как ребёнок.
Позже, вспоминая о тех днях, пытаюсь понять, почему я, такая недоверчивая, осторожная, попала под его обаяние. Безусловно, детская искренность, честность, даже в мелочах, которые так редко встречаются в сочетании, удивили меня.
И мои каникулы, и отпуск Юры внезапно закончились, каждый возвращался «к себе». С чем? С учёбой, это понятно. А ещё с мечтами, воспоминаниями, надеждами. Для меня мир изменился, что-то тревожное меня беспокоило. Что дальше? «Дальше» для меня был институт и… огромные письма. Вернее, первые два письма (второе – от Маши, его я машинально «отложила, не читая), главное – первое письмо. А зря!
«Я мчусь, лечу к тебе, маленькая Танечка! Прости меня, Таня, спешу сообщить тебе всю-всю правду, чтобы никто не опередил меня. Есть такие. Я встретился с Машей и поцеловал её. Я не почувствовал ничего того, о чём мечтал раньше. Очень сожалею…»
Дальше не стала читать: стало неприятно от такой «правды». Вот она, показная искренность и честность! Знай: я такой! Да, поняла я! А на первом этаже, рядом со столом, где лежала почта для студентов и я читала письмо, толпились, шумели… Поспешила домой – на квартиру, в комнату, где тихо и можно подумать о том, что значит это письмо
Шла, с горячим грузом двух писем, по протоптанной в снегу тропинке, стараясь точно попадать в чьи-то чужие следы, чтобы не сбиться. А они такие разные! Застывшие, крепкие, превратившиеся в лёд – это первые, а сверху – нерешительные, чаще несамостоятельные, а может быть, их ещё не тронуло своим теплом несмелое солнышко…
Вдруг слышу какой-то крик. Кто-то зовёт меня. Оглядываюсь и вижу Свету, однокурсницу, которая бежит, размахивая руками.
– Еле-еле догнала тебя. Зову, кричу – ты не оглянулась. Сейчас передохнём и бегом в библиотеку. Список бы не забыть, – она остановилась рядом со мной и продолжает:
– Ты не забыла? Мы же договаривались… Что случилось? Да ладно.
«Ничего не случилось, -думаю, – если и случилось, то не сегодня, что и следовало бы знать это даже таким тупым, как я». Пытаюсь шутить – не получается. Думаю о письмах; первое не дочитала, второе, Машино письмо, о том же, даже и не сомневаюсь, хотя ещё не читала. Дома прочитаю.
Пока подруга хлопочет на кухне, я достаю письма.
– Света, мне только чай, очень хочу пить, – говорю я,
хотя сейчас ни пить, ни есть я не хочу. Мне хочется, как в детстве, закрыть глаза и никого не слышать, побыть наедине, чтобы меня никто не беспокоил. Надо хорошо подумать. И слышу:
– Понятно, принесу! Жди!
Интересуют меня сейчас только письма. Что в них?
Разрываю конверт – письмо от Маши. Не «опередила»! О том же: прости, мол, встретилась с Юркой «нарядная», выпросила у подруг и красивую шубу, и всякие другие красивые вещи…
Зачем «красивая» шуба и «красивые» вещи? Помню: в детских выцветших ситцевых платьях мы с ней бегали целое лето, встречая Юрку с друзьями в таких же выцветших, коротких, грязных штанишках… Наверное, именно тогда мальчик выделил и отметил в своей памяти девочку, которая «красивыми» вещами теперь хочет вытеснить меня. Зачем ей это нужно? Одна осталась?
Мой мир вдруг ограничился только двумя письмами и десятками вопросов. Зачем, проезжая мимо станции, где Маша училась, Юра встретился с ней и сообщил о нашем «романе»? Хотел вызвать ревность и обратить на себя внимание? По-моему, это у него получилось. Только жаль, что я случайно оказалась между ними. «Цирк» какой-то получился… Маша пишет, что он предупредил её: ничего не станет скрывать от меня, поэтому она и спешит написать мне.
Что в остатке? В минуту готов ответ на мои вопросы: Машу прощаю, Юрку нет. И, конечно, виновата только я. Не буду отвечать им. Пусть сами разбираются!
Письма, письма. Все от Юры. Каждый день я получаю их. В разных конвертах, простых и красивых разноцветных, больших и маленьких, письма лежат на столе. В них, написанных красивым ровным почерком, много таких же простых и ласковых слов, ожидающих ответа. Среди студенческой суеты я «в уме» сочиняю ответ «предателю», так я теперь называю Юру.
А потому во время лекции «Образование слов русского языка с помощью суффиксов» пишу хорошо обдуманный ответ. Сосед, однокурсник, неунывающий Костя, пишет мне на полях лекционной тетради моё имя, выделяя суффиксы: «Тан-ечк-а, Тан-юш-а, Тан-чик, Тан-юх-а…» И шёпотом:
– Пойдём в кино, такой интересный фильм… что-то о тайнах…
Смотрит с доброй улыбкой, поэтому пишу на тех же полях: «О тайнах… леса… смотрела». Костю трудно остановить, а строгая лектор с музыкальной фамилией Рахманинова как-то загадочно, с паузой в речи, остановилась, глядя в нашу сторону. Трудно не догадаться, кому адресовано это непроизнесённое замечание, потому что в нашу смотрят другие: ниже опускаю голову и осторожно вытягиваю листок из папки. Инцидент исчерпан. Листок уже в руках соседа, он быстро пишет, периодически потирает лоб. Думаю, как он может так быстро переключаться! А я тупо смотрю в последнюю строчку и никак не могу продолжить.
Лекция окончена, собираю в папку тетради, и тут же мой листок, хочу вернуть, но слышу: «Тебе, тебе, почитай потом…» «Потом», а это оказывается стих, читаю вверху: «Танечке М. посвящаю»
Татарник
Колючий татарник, поднявшись высоко,
В зелени луга стоит одиноко.
Стадо прошедшее топчет все травы,
Один только ты стоишь величаво.
И в листьях, жёстких, колючих, упрямых,
Цветок распустился пламенем алым!
А внизу красивая, летящая вверх подпись Кости.
Что это? Грустное признание? «Стадо», «татарник» – кто или что это? Думать некогда, а спросить у автора – напроситься на объяснение. Надо поблагодарить, а не будет ли это опять-таки приглашением к объяснению? Раньше я останавливала его просто, с ходу: «Поэту – дорогу!» Теперь стало стыдно за иронию, за высоко поднявшийся «колючий татарник». Переживёт! Как я? Как другие? Надо отвечать. Придётся…
Но прежде надо ответить на письма «предателя», но никак не получается, хотя черновик пишу каждый день и не отправляю. Наконец, письмо готово. Получилось оно почему-то большое, хотя и так ясно: хотела сказать «нет», не буду писать – написала много о том, что всё плохо, неправильно.