Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 31)
Все это, конечно, мелочи, но все это жизненная учеба. А учеба была у меня такая суровая, что я иногда думала, что правда и красота только там, наверху, где мерцают чистые звезды, и вообще там, где нас нет.
Так менялось мое отношение к людям.
После концерта в Ливадии государыня пожелала, чтобы я навещала ее школу рукоделия в Петербурге, где работали молодые девушки из всех российских губерний.
Я туда и наезжала, и посылала девушкам на свои концерты билеты.
Бывать в доме рукоделия я любила. Там все по старине, все как в тереме: в обширных мастерских белолицые, румяные девушки с длинными косами, в сарафанах. За станками – ткачихи, за пяльцами – вышивальщицы и кружевницы. Глаз не оторвать от ярких ковров и узоров. Там я засиживалась подолгу у гостеприимной начальницы мастерской. А провожая меня, девушки катились шумной толпой по лестнице, выбегали на улицу и горели яркими цветами на белом снегу.
И теперь сохранилась у меня набойчатая, шитая скатерть, подарок этой мастерской. Скатерть как старый друг со мной.
Вспоминаю еще в Москве Бородинские торжества…[40] Разве можно забыть, как гудела Москва, как гостей дорогих принимала она?
Разве можно забыть тот поток москвичей, что залил, запрудил всю от края до края Москву? Да как солнце родное разыгралось тогда и зажгло над Москвой все кресты, купола. И как грянул Великий Иван[41] с высоты, задрожала земля и запела Москва.
Разве можно забыть, что и поныне волнует меня и чего не увижу нигде, никогда…
1913 год, помнится, я встречала у Л.В. Собинова. В тот вечер был бенефис Коралли, гостиная была наполнена цветами, и душила своим ароматом укрепленная на треножнике звезда из тубероз.
Леонид Витальевич шутя признался, что сам «поднес Верочке ее любимые цветы, чтобы увеличить успех».
Встреча Нового года прошла весело. Среди гостей я помню Попелло-Давыдова с красивой женой и нашего общего любимца, инженера О.А. Гиля, старого холостяка с тоненьким голосом, который никогда не расставался с фотографическим аппаратом…
Недавно узнала я об его одинокой кончине на родине, в голодный год.
А тогда, за полночь, Леонид Витальевич позвонил Шаляпину, поздравил его с Новым годом и помирился с ним: до того у них была размолвка.
Вскоре после новогодней встречи на благотворительном частном концерте я пела с Леонидом Витальевичем дуэт «Ванька-Танька»[42].
И как же тревожилась я из-за этой пустячной песни, собственно, не из-за песни, а из-за того, что буду петь с Собиновым! Хорошо, что концерт был в доме наших милых друзей Калиных, там слушали без критики, и все сошло хорошо.
В доме Калиных умели повеселиться, и немудрено, так как бывали там художники, артисты, а за ужин, в день концерта, сели чуть ли не все артисты Художественного театра. Рядом со мной сидела маленькая, с умными, горячими глазами поэтесса Татьяна Куперник. Она написала мне тогда экспромтом стихи, которые мне не удалось сохранить, как и многое другое.
А домой меня провожали И.М. Москвин и В.И. Качалов с женой.
В наемной карете было так весело, что мы долго ездили по улицам и чуть не заблудились в родной Москве. А все потому, что уж очень был гостеприимен дом Калиных, и Москвин с Качаловым были в большой дружбе, и вкус у них к напиткам был одинаковый, и пили они поровну, но, при разных амплуа, разговор между ними получался замечательный.
Когда в 1923 году приезжали в Берлин московские художники, я убедилась, что в игре они остались теми же чародеями, но внешне за эти годы изменились: все казались располневшими. «Теперь мы в одну карету не вместились бы», – мелькнула у меня на берлинском спектакле грустная мысль.
Весной 1913 года в Мариинском театре праздновали 25-летний юбилей создателя великорусского оркестра В.В. Андреева.
Юбилейный концерт был торжественный. Присутствовал государь с великими княжнами.
Василий Васильевич, питавший ко мне дружеские чувства, просил меня участвовать в его празднике.
Директором театров был тогда Теляковский. За кулисами я видела, как он проходил в уборную Ф.И. Шаляпина, который не пел в тот вечер, а должен был сказать приветствие юбиляру. Удивил меня тогда Федор Иванович. Он ужасно волновался за кулисами.
– Ну чего я волнуюсь? – сердился он на самого себя. – Если бы еще пел, а то ведь не пою, а волнуюсь.
Его руки действительно были холодными от волнения. Но вышел на сцену – и никому в голову не пришло бы, что великий Шаляпин волнуется.
Когда очередь дошла до меня, я даже удивилась своему спокойствию.
Выйдя на сцену, я повернулась к правой ложе, внизу, где был государь с великими княжнами и сестрой Ольгой Александровной, и поклонилась им, коснувшись рукою земли.
После четырех песен публика не желала меня отпускать. В царской ложе аплодировали, а государь делал мне рукой знак, приглашая выходить еще. Получалась неловкость, – я точно заставляла государя настаивать, чтобы я пела. Но с оркестром у меня ничего больше не было. Я в отчаянии. Прибегает Теляковский, просит петь еще. Пришлось экспромтом, под гусли, петь еще две песни.
На сцену мне подали значок с бриллиантовой цифрой 25. Этот значок был утвержден к юбилею В.В. Андреева и давался служителям народного искусства.
За кулисами меня ждал Теляковский. Он говорил со мной стоя, без улыбки, так, что я не знала, сердится он на меня или мной доволен.
– Кто вас учил так держаться на сцене, кто вас учил так держать руки?
Я немного оторопела от его тона. «Вот, – думаю, – что такое Императорский театр, тут все не так надобно, как я делаю. Недаром и Шаляпин так волновался перед выходом».
А Теляковский продолжал:
– Я-то думал, как она выйдет на сцену, куда денет руки?
И, обращаясь к стоящей рядом оперной артистке, сказал:
– Учитесь у Плевицкой, как держаться на сцене.
Я вспыхнула от неожиданного комплимента, который задевал самолюбие других, и сказала Теляковскому, что от его похвал чувствую себя неловко.
В тот день он пригласил меня участвовать в концерте в Ярославле, по случаю трехсотлетия дома Романовых. Ярославское дворянство устраивало торжественную встречу государю.
А на концерт были приглашены Е.И. Збруева, Л.В. Собинов и квартет Н.Н. Кедрова. В Ярославле нам отвели дом, где мы и разместились дружной семьей.
Помню, как мы с Л.В. Собиновым тотчас пошли к врачу, так как и я, и он схватили в дороге насморк.
Доктор дал мне капли и приказал перед концертом одну каплю влить в нос, что я и проделала. Мне стало весело, и в носу пересохло.
– Ну и капли! – восхищалась я. – Ну и доктор, дай Бог ему здоровья!
Такую же бутылочку и Собинов получил, только он, к моему удивлению, прямо бутылочку в нос опрокинул и влил половину. Пел он чудесно. Впрочем, и меня капелька выручила. На концерте присутствовали государь и государыня. После концерта я должна была лечь в постель, чувствуя недомогание. Мои милые соседи огорчились. Но вот у меня под окнами раздалась «Серенада четырех кавалеров».
А ведь всем известно, когда квартет Кедрова поет, то всякая хворь проходит.
«Четыре кавалера» подняли и меня, и мы все весело поужинали, милый К.Н. Кедров был трогательно заботлив и весел, как ребенок, а его старший брат, Н.Н. Кедров, ласковым голосом, как нянюшка, рассказывал мне сказку про одну деревенскую девочку, которая была похожа на меня.
Помнит ли Николай Николаевич эту сказочку? А я помню.
Поездка по Сибири всегда доставляла мне удовольствие. Бывала я там и зимой, и весной. Что за ширь необъятная… Зимой я любовалась уральскими грозными елями, которые покоились под снегами.
На сотни верст ни одной души, ни одного следа – только сверкает алмазами белая, могучая даль.
Любуешься чистой красотой сибирской зимы, и вдруг мелькнет в голове: «Что бы ты делала, если бы очутилась тут одна, да не в поезде, а в снежном поле или в тайге?»
Весной я видела в Сибири такую красоту, что не могла от окна оторваться.
Экспресс мчался между огромных кустов пионов, по пути расстилались ковры полевых орхидей, ирисов, огоньков.
К сожалению, я молча любоваться не умею, все «ахаю» да «охаю», и было, поди, утомительно соседям слушать мои аханья тысячи верст.
Однажды в поездке по Сибири заболел ревматизмом мой аккомпаниатор Зарема.
Я была в затруднении. Не отменять же концерты! Поэтому мы все лечили и берегли Зарему как зеницу ока. Руки его были здоровы, только ноги не действовали, и вот мы сажали его в кресло, приставляли к роялю, поднимали занавес, а уносили Зарему только тогда, когда занавес падал.
Несмотря на боли, он все-таки продолжал поездку. Во время сильных приступов он свистел или бранился.
– Так, так, так тебе и следует, подлецу, мерзавцу…
– За что это вы так себя величаете? – спрашивали его.
– За грехи молодости, больно веселился мальчик!
И скрипел от боли зубами.