Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 24)

— Пей, Мэтт, — прошептала она. — Мало-помалу.

Он безвольно приоткрыл рот. Она выдавила одну каплю. Он сглотнул рефлекторно. Потом ещё одну. На третьей капле всё его тело вдруг содрогнулось, будто по нём пропустили слабый разряд тока. Он глухо простонал, но глаза на секунду прояснились, в них мелькнул испуг, вопрос. Потом снова накатила волна тумана, но уже менее густого.

Я с Коин склонились над большим тактическим дисплеем, где была развёрнута детализированная схема орбитальной станции «Прометей». Красным контуром был выделен сектор «Гамма-7» — зона повышенной безопасности, здание в здании, где размещались лаборатории временного содержания и первичного анализа ксенообразцов. Мы изучали её, как карту минного поля. Жёлтые точки — посты стационарной охраны. Синие линии — маршруты патрулей с временными метками. Зелёным светились узлы системы контроля доступа: сканеры сетчатки, пальцев, чипы. И прямо в центре, как паук в паутине, — подробный план одной камеры. Камеры номер 7-Гамма-3. Там была Хлоя.

Но схема раскрывала и главную проблему. Помимо всех этих замков и охранников, каждая ячейка такого уровня была оснащена внутренней системой мониторинга. Датчики жизненных показателей, сканер биомассы, весовые сенсоры в полу. Эта система была автономной и напрямую связана с центральным пультом безопасности. Можно было бы подделать пропуск, обойти охрану, даже вскрыть дверь. Но вывести из камеры человека, оставив её пустой, было равносильно нажатию большой красной кнопки «ТРЕВОГА» на всей станции. Сигнал поступил бы мгновенно.

Коин откинулся в кресле, тяжело потирая переносицу, будто пытаясь стереть усталость.

— Нужна замена, — констатировал он мрачно. Его голос был низким, усталым от бессонных часов. — Кого-то или что-то, что займёт её место в этой коробке. Хотя бы на несколько критических часов, пока мы не уйдем с орбиты и не выйдем из зоны действия их датчиков. Нужен почти идеальный вес. И, в идеале, схожая биосигнатура. Чтобы сканеры не завыли.

— А может, Ингу? — спокойно, как будто спрашивая, не хочет ли кто чаю, произнёс Лэрман. Его голос донёсся с его поста, но он по-прежнему не отрывался от экранов, его пальцы продолжали свой бег.

Мы оба, с Коином, повернулись к нему, как на пружине. Коин медленно, одними уголками губ, ухмыльнулся. В его глазах вспыхнула не весёлая, а тёмная, одобрительная искра — признание элегантно-жестокой логики.

— Пусть они её и изучат, — продолжил Лэрман своим мелодичным, лишённым тепла голосом. Он наконец оторвался от монитора и повернулся к нам. Его лицо было невозмутимым. — Она с таким энтузиазмом желала фею препарировать, отдать науке. Пусть на своей шкуре… почувствует щедрость научного прогресса. Поэтичная симметрия, не правда ли?

Идея ударила по сознанию, как обухом. Она была чудовищна в своей циничной простоте. Беспощадно логична. И от этого ещё более пугающей. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел отвращения. Даже после её предательства, после того, что она сделала с Мэттом, с Хлоей, с нами… мысль о том, чтобы сознательно, холодно отправить живое существо — пусть и монстра — на те самые пыточные столы, которые она готовила другому, вызывала физическую тошноту.

— Это жестоко, — вырвалось у меня. Слово прозвучало тише, чем я хотел, но в нём была вся моя брезгливость.

Коин посмотрел на меня. Не осуждающе. С усталым, но предельно ясным пониманием.

— А что мы с ней будем делать, Алик? — спросил он прямо. — Возить с собой, как тайную пассажирку? Устраивать над ней суд чести здесь? Её слово против нашего? Она — фея с неконтактной, не вступившей в альянс планеты. У неё нет гражданства, нет статуса, нет прав в глазах Флота. Если мы заявим о её существовании и о её действиях, Флот не станет её судить. Его заинтересует только один вопрос: как ей удалось так тонко манипулировать двумя капитанами? И её, как «уникальный экземпляр психического манипулятора», тоже отправят в лабораторию. Только уже официально. И, возможно, с менее гуманными условиями. Это не жестокость, брат. Это… воздаяние. И, что важнее, — безупречно практичное решение нашей тактической проблемы.

Я молчал, глядя на схему камеры, где томилась Хлоя. Он был прав. Каждое его слово било точно в цель. Это был единственный выход, который решал все проблемы сразу. Но от этого осознания во рту не становилось меньше горечи. Это был выбор между двумя злами, и я должен был выбрать меньшее. Для Хлои. Для Мэтта.

— У меня получилось, — вдруг объявил Лэрман. Его голос, обычно такой ровный, сейчас прозвучал с оттенком редкого, профессионального удовлетворения. — Не целиком. Данные сильно фрагментированы, часть секторов безвозвратно повреждена. Но я восстановил несколько последовательных блоков. Смотрите.

Он нажал клавишу. Центральный экран тактического дисплея потемнел, а затем на нём замерцало, выплывая из цифрового небытия, искажённое, полное шумов и артефактов видео. Временная метка в углу: 03:47, корабельное время.

На записи: коридор «Шмеля», вид сверху. В кадр входит Мэтт. Но это был не Мэтт. Его походка была резкой, угловатой, лишённой привычной хищной грации. Он шёл, будто его дёргали за невидимые ниточки. Рядом с ним, вплотную, держа его выше локтя, шла Инга. На её лице не было ни слащавой улыбки, ни притворного испуга. Было холодное, сосредоточенное, почти хирургическое выражение полного контроля. Её губы двигались, она что-то говорила ему на ухо. Звука не было. Мэтт монотонно кивал, его глаза, пойманные камерой, были остекленевшими, пустыми, как у рыбы на льду.

Кадр сменился. Теперь это грузовой отсек, снято сбоку. Мэтт, всё с той же механической походкой, вёл за собой Хлою. Она шла, опустив голову, её крылья были беспомощно сложены и перетянуты светящейся лентой. Она не сопротивлялась. А Инга шла следом, как тень. В её руке, быстрой и точной, блеснул шприц с мутной, желтоватой жидкостью. Без лишних движений, с чисто медицинской беспристрастностью, она ввела иглу Хлое в шею, чуть ниже линии волос. Та даже не вздрогнула, только её веки на мгновение сомкнулись.

Третий фрагмент. Мостик. Мэтт сидит в кресле пилота, его руки лежат на подлокотниках. А Инга стоит за ним, её руки лежат на его плечах, пальцы глубоко впиваются в мышцы. И он, не меняя выражения каменного лица, отдаёт голосовые команды: «„Шмель“, установить курс на координаты… Передать сигнал готовности…». Она управляла им. Не просто обманывала, а напрямую, физически дирижировала его волей, используя его тело, как интерфейс.

Я смотрел, и мир вокруг потерял цвет и звук. Всё, что оставалось, — это леденящий холод, медленно заползающий под кожу, в самое нутро. Он не был соучастником. Он был орудием. Живым, дышащим, страдающим орудием в её руках. Вся моя ярость к нему, все горькие вопросы — они рассыпались в прах, оставив после себя лишь всепоглощающий ужас и жгучую, тошную вину за тот удар, который я нанёс ему в камере, когда он был всего лишь беспомощной марионеткой.

— Удачно ты её закрыл в капсуле, — сухо, без эмоций, прокомментировал Лэрман, глядя на застывшее изображение Инги на экране. — Очень удачно. Она больше не представляет немедленной угрозы.

— Да уж, — согласился я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленных чувств. Я не мог отвести взгляд от пустых глаз Мэтта на записи.

— Ну что? — Лэрман развернул кресло к нам полностью. На его обычно бесстрастном лице появилась лёгкая, едва уловимая тень улыбки — не радостной, а скорее, хитрой, удовлетворённой сложностью решённой задачи. — Нашли варианты, как проникнуть в эту цитадель и что делать с нашей дилеммой замены?

Коин указал на эльфа большим пальцем, его взгляд был полон скрытой гордости.

— Он у нас не просто технарь, — пояснил он мне, опуская, как всегда, лишние детали. — Если он говорит, что может что-то взломать, значит, может. Иди, Алик, подключайся. Теперь нужны детали. Как тихо и незаметно извлечь нашу фею-паучиху из её стального кокона на «Шмеле». Как доставить её через полстанции в сектор «Гамма». Как подменить её на Хлою, не спровоцировав все датчики разом. Это должна быть работа ювелира. И нам нужен каждый мозг.

Мы втроем снова погрузились в схемы. Лэрман, оказалось, уже нашёл в протоколе «Красный» аварийную сервисную лазейку — черный ход, оставленную на случай, если капитан заблокирует сам себя по ошибке. Он взялся за дистанционное управление системой капсулы. Коин, с его опытом десятков рискованных вылазок, продумывал маршрут: вентиляционные шахты, служебные тоннели, графики смен охраны, которую можно было бы ненадолго отвлечь «неполадками» в другом секторе.

Я рассчитывал время, необходимое снаряжение — седативы, средства маскировки биосигнатуры, транспорт. План обрастал деталями, превращаясь из безумной авантюры в сложную, смертельно опасную, но выполнимую операцию. Риск оставался колоссальным, но теперь был шанс.

И в этот момент к нам подошла Звёздная.

— Мэтт, — сказала она тихо, но так, чтобы было слышно каждое слово в напряжённой тишине мостика. — Он… очнулся. Не полностью, не всё ещё ясно. Но… он пытается говорить. Слова пока с трудом, но… он пытается.

Всё остальное — схемы, планы, расчёты — мгновенно потеряло всякую важность. Мы с Коин обменялись одним взглядом — быстрым, полным немого вопроса и надежды, — и, не сговариваясь, бросились к Мэтту. Лэрман лишь молча кивнул, его пальцы уже снова летали по клавиатуре, доделывая свою часть работы.