Надежда Панкова – Про кабанов, бобров и выхухолей (страница 2)

Главную роль в воспитании кабаненка играет мать, но, ясное дело, и папа-секач где-то есть. Я полагаю, что Белоух – сын секача Лосеногого. Хотя утверждать точно не берусь, ведь отец-кабан ведет себя слишком независимо по отношению к детям. Мать строит гнездо для полосатых младенцев, кормит их молоком, а отец живет где-то поблизости легкой летней жизнью и о детях не вспоминает. Однако я точно знаю: Лосеногий и Черная, мать Белоуха, ходили зимой вместе. Той теплой, усыпанной желудями зимой.

Если я нахожу в лесу зимой кабаний «гнездовой комплекс», где есть гнезда большие, округлые, в которых лежали самки с кабанятами, и личное секачиное одноместное гнездышко чуть в стороне, мне ясно, что здесь отдыхала полная кабанья семья. Кабаниха, дети ее и – секач. Секач в стаде – вне конкуренции, вне иерархии. Самка-вожак склоняет перед ним свою гордую ушастую голову (как это красиво в сильной женщине!). Секач полезен в хозяйстве зимой. Он защищает стадо от волков (и от зоологов – проверенный факт) и торит тропу в глубоком снегу своим мощным телом.

Секач бо́льшую часть года живет одиноко, только на зиму прибивается к стаду. Но долго в одном стаде две сильные личности – секач и кабаниха-вожак – ужиться не могут. Сперва им хорошо вместе, но потом в отношениях появляется некоторая шершавость. За время своей холостяцкой жизни секач обзаводится неприятными эгоистическими манерами. Дети ему мешают, видите ли, и самые вкусные желуди он должен обязательно съесть сам. А потом и вовсе теряет интерес к своей семье и однажды просто уходит – искать другое стадо, где ему, красавчику, будут рады. Вряд ли кабаниха грустно смотрит ему вслед. Дело свое он сделал, теперь можно и без него обойтись.

Когда я вижу одинокого секача, почему-то думаю, что его никто не чешет. В стаде кабанов заведено взаимное почесывание, выкусывание паразитов, всякие нежности. Ушел самец из стада – и никаких больше почесываний и ласк. Вот плата за свободу, одиночество, мужскую самодостаточность. Может быть, в минуты слабости и самый грозный вепрь, вроде Лосеногого, вспоминает нежный женский пятак.

Черная

Однажды я тропи́ла секача, тогда еще для меня безымянного. Тропить зверя – идти по его следам, чтобы узнать, чем он занимался, – увлекательнейшее занятие. День кабана начинается в спальном гнезде, в гнезде и заканчивается, потому я троплю от гнезда до гнезда так называемый «суточный ход» зверя.

Я иду на широких лесных лыжах по вчерашнему следу. Кабан в елочки – и я в елочки, он в осинник – и я в осинник. С веток сыплется снег, в кронах пищат синицы. И еще такой звук, будто по моим следам тоже кто-то идет. Но только замру и прислушаюсь, как звук стихает.

В месте особо густом, ветровальном и диком вдруг раздается рев и визг. Это не мой секач, это кабанья многоголосица – тут где-то прячется целое стадо. Грубый голос вполне может оказаться женским: у кабаних принято одергивать расшалившихся детей хриплым басом.

Рев страшноватый, но мне, как исследователю, надо разглядеть и пересчитать кабанов в стаде. Решаю забраться на наклоненное дерево; мне будет видно кабанов, когда они покатятся по тропе, как поезд по рельсам.

Сняла лыжи, залезла на ствол, покрытый слежавшимся снегом, и стала вглядываться в серую чащу. «Съем, пожалуй, пока бутерброд», – подумала я, потянулась к рюкзаку и тут же рухнула в сугроб.

Сугроб был рыхлый и глубокий, как речной омут. Я барахталась в нем и боялась, что сейчас по тропе пойдут кабаны и станут надо мной смеяться. Наконец я приняла вертикальное положение, но долго еще не могла перевалиться через ствол и дотянуться до лыж. Даже кабаны справились бы ловчее.

А кабаны – молчком, перестали реветь. Может быть, прислушивались к моей возне, скрытые заснеженными кустами. Я осторожно пошла дальше по тропе, но, увидев помет секача, сразу забыла про стадо. Вообще про все забыла. Помет – это же такая важная находка для зоолога! Я наклонилась и стала разглядывать.

– Так, посмотрим, что ты ел, мохнатый. Желудевые скорлупки, семена, листья осоки…

И вдруг будто почувствовала на себе взгляд. Подняла голову – кабаны. Стоят на тропе и смотрят на меня своими небольшими глазками, как мне кажется, с изумлением. Вот кто шел по моим следам! Немножко я их на дереве не дождалась. Один, два, три – машинально считаю. Я считаю зверей даже на обертке конфеты «Мишка косолапый», даже во сне.

Крупная черная кабаниха с двумя рыженькими кабанятами. Смотрят и не боятся, звери тревожного мира. Моргают. Чутьем чуют мою безобидность? Или просто не опознали во мне человека, близорукие.

Но я-то хорошо понимаю, что такое вепри, и, как только кабаниха делает в мою сторону любопытствующее движение, изо всех сил стучу лыжной палкой по дереву. Универсальный предупредительный сигнал для общения с существами другой культуры, предотвращающий слишком близкий контакт.

Сигнал был понят правильно. Будто головной вагон поезда сошел с рельсов – с тропы спрыгнула кабаниха, а за ней и два «вагончика». Отбежала недалеко, рыло вытянула, пофыркала. И пошла прочь по сугробам, с достоинством и грацией держа черный хвост горизонтально. Красавица, умница. Она так и не поняла, наверное, что я такое. Смутное пятно, громко стучит. Но пятно это, обладающее сознанием и фантазией, дало ей имя – Черная. Мы тогда с Черной обе шли по следам секача… Лосеногого.

Лосеногий

Той зимой я шла по следу кабана и думала, как бы мне его назвать. Неинтересно день за днем тропить безымянного кабана. Шаг у него широкий, копыто большое. Клыки заметные. Я еще не видела его морды, но про клыки уже знала, потому что он, глубоко ткнув рылом в снег, оставил слепок своей физиономии. Как же его назвать?

Это было в сырой день, когда снег податливый и липкий. А наутро подморозило, и снег затвердел. Тогда-то я и заметила, какие у этой кабаньей особи длинные ноги.

Тропила его по длинному староречью. Пока кабан шел по мелкому снегу, ничего не удивляло, следы как следы – серьезные красивые следы вепря. На старой тропе, пробитой как траншея, тоже ничего необыкновенного. Но вот секач вышел на берег старицы и остановился – наст слишком тонкий, чтобы удержать тяжелого зверя, и мешает ходьбе – режет ноги. Тут я, в сапогах из ПВХ и к тому же на лыжах, оказываюсь в куда лучшем положении.

Но вот он дошел до лосиных следов – и исчез. Я долго крутилась, как охотничья собака, которая потеряла след. Нет кабана – ну не мог же он взлететь! Так и вижу, как вертикально, словно вертолет, яростно вращая хвостом, поднимается над ивняком толстое коричневое тело с четырьмя болтающимися копытцами, уменьшается, превращаясь в темную точку, и исчезает в сером облаке.

Догадалась, однако, осмотреть лосиные следы – не пошел ли секач по ним, аккуратно ставя ноги в глубокие ямы лосиных копыт. В жестком снегу не продавливалась характерная кабанья борозда. В сомнениях я шла по странным этим следам несколько сотен метров, пока кабан не сошел с лосиной тропы возле водоема. Лось размашисто пошел своей дорогой, а кабан засеменил по мелкому снегу староречья.

«Лосеногий! Его зовут Лосеногий», – поняла я.

Подледная рыбалка

Я считаю, что быть сыном секача Лосеногого – почетно. Мало того что он длинноногий красавец с благородным клыкастым профилем (разглядела потом на снимках с фотоловушки), с темными бровями, придающими физиономии выразительность. Он еще и специалист по подледной ловле рыбы. Расставшись к концу зимы со стадом Черной, Лосеногий вставал со своего належанного гнезда в тростнике и отправлялся обследовать старицы реки Пры на предмет рыбалки.

Шел вдоль берега и аккуратно зондировал рылом лед. Там, где это имело смысл, он делал лунки, взламывая толстый лед, сантиметров до шести толщиной. Находил, где корка помягче, и бил копытами, ковырял клыками и рылом, пока не добирался до воды. Где-то целые проруби продалбливал, выворачивая ледяные глыбы. Кабанье рыло – теплое, чуткое, покрытое чувствительными волосками, а тут – лед долбить, потом в ледяное крошево, в холодный ил, по самые глаза…

Сделав несколько лунок, ходил от одной к другой, проверял. Рыба, почуяв кислород, бросается к лункам, и тут только хватай пастью да заглатывай целиком. Свежая рыба – то, что надо истощенному за зиму вепрю, чтоб набраться сил. За одну рыбалку секач наковырял двенадцать лунок, и они его так хорошо накормили, что он тут же своей тропой ушел лежать и в покое переваривать.

Я поставила фотоловушку на прибрежной березе, чтобы посмотреть, как кабан будет ловить рыбу. Он пришел на то место еще один раз. Зато его прорубью пользовалось потом целое сообщество любителей рыбы: лиса, енотовидная собака, орлан-белохвост и даже сова – серая неясыть.

Братья-ерши

Вот уж не думала, что из тех рыженьких кабанчиков, послушно следовавших за мамой Черной по снежной тропе, когда-нибудь получатся хулиганы, знаменитые на всю дубраву своим безобразным поведением. Летом я прозвала их братья-Ерши. Они правда делались похожими на колючих рыб, когда ощетинивали загривки. Да и характер имели ершистый.

Ребята эти любили друг друга тузить и пихать, выясняя, кто главный. Этот вопрос – кто главный? – не давал им покоя. Вероятно, ответ был не очевиден и первенство держалось на волоске, переходя то к одному, то к другому подсвинку. Фотоловушка беспристрастно фиксировала ход многочисленных битв.