Надежда Ожигина – Руда. Возвращение. Скрижали о Четырех (страница 5)

Он был по‑человечески счастлив.

Веда о сотворении

камней

и

руд

…И создал Бог Тени камни. Но не было камням жизни без Света, и рассыпал их Бог по Светлой стороне.

И создал Бог Света руды. Но не было рудам жизни на Свету, и укрыл их Бог на Темной стороне.

И сказали Боги: «Да будет так! Так – хорошо!»

Стало по сказанному.

И по сказанному Богами повелось, что иначе воспринимают камни и руды Четыре главных Стихии. По‑разному отзываются. Тьма убивает Тьму, Свет – не дает жизни Свету.

Ибо Темные камни – тускнеют в Земле; гибнут, рассыпаясь, в Огне; любят искристый Воздух и заряжаются Силой в Воде.

А Светлые руды – любят прохладную Землю, дающую Силу; перерождаются в Огне; тускнеют на Воздухе; гибнут, ржавея, в Воде.

Особым среди камней родился аметист – знак Белого Братства. Дана над ним власть лишь высшим Чинам, отмеченным Силой и верностью. Остальным недоступен фиолетовый камень, замутняет рассудок, сводит с ума, и Светлые Мира Кару не смеют к нему прикоснуться, спасая волю и жизнь.

Особым среди руд родилось серебро – знак Темной Магии. Подчиняется пресветлая руда лишь исполненным Силы аргосским узникам, вплетаясь формулой в Заклинания, помогая творить волшбу. Но Темные Мира торопятся прочь, пытаясь сберечь то малое, что смеют назвать своей жизнью.

И, со времен сотворения Кару, Камень Мира смотрит внутрь природы, видит руду жизни. А Кольцо Некованое открывает камни и повелевает внешним.

2

Белый Храм

Некогда город звался иначе. Эрей помнил славные времена, когда переплетение узеньких улочек, скопление невысоких домов с окошками‑бойницами, с торговой площадью и вросшей в скалы цитаделью составляло добрую крепость Ратбор, чье имя, несомненно, шло от инь‑чианьских корней и уходило к эпохе Эттиввы‑Разрушителя. В цитадели жил, не признавая иных дворцов, сам воинственный король Гарон, видевший в битвах главное увеселение души, а потому презиравший охоты, маскарады и прочие светские развлечения; исключение делалось лишь турнирам, и потому состояние казны позволяло содержать мощную армию и добротно вооруженное ополчение. При смехотворно малом штате прислуги в цитадели размещался любимый королем гарнизон, да и сам Ратбор походил скорее на большую казарму, чем на столицу могучего королевства.

За шестьдесят лет, пролетевших с восшествия на престол Флавиция, отца теперешнего государя, город сильно изменился, разросся, отодвинув мрачные переулки Заречья и цитадель на окраину, обзавелся пышными садами и парками, роскошными дворцами, широкими мощеными улицами, по которым разъезжали кареты шестериком. И стал зваться Гароноблем. В память, значит, и в знак почитания. Эрей не без оснований считал, что нынешний город – переименованный в Столицу так же, как сам Рад Ферро сделался просто Императором, – не продержался бы против внешнего врага больше семидневка. От этих мыслей становилось грустно и неуютно, но Император не хотел никого слушать, уверенный в мощи и силе Империи.

Эрей шагал по мостовым, любуясь фасадами, и старался не обращать внимания на суеверных горожан.

Темных магов в Столице не жаловали. За время регентства к Эрею попривыкли, перестав осенять себя Единой чертой, научились относиться терпимо и не шарахаться, лишь отводили испуганные взгляды. Но похоже, что годы, проведенные без его навязчивой опеки, показались Столице чудным сном, и теперь, при виде черного плаща, заменявшего в походных условиях мантию, при высверке серповидного навершия посоха люди жались к стенам домов, торопливо ныряли в харчевни, принимались изучать статуи, причем с неподдельным интересом пялились на такие места, что Эрею хотелось смеяться. Он держался беспримерным усилием воли, давя на лице зародыш улыбки. В былые времена ему прощали многое: и каменный лик, и мрачный вид, и черные ногти в непонятных рунах, даже провалы глаз! – а вот улыбка пугала простой люд до нервного тика. Смеющийся маг – зрелище особое, не каждый сможет его пережить.

Лишь Рандира не раз отмечала, что улыбка Эрея, мертвая, улыбка черепа в затменный час, на удивление беззащитна, что она – как зеркало его души. Эрея забавляли такие признания: никто и никогда не пытался заглянуть в душу темным магам. Себе дороже, ибо про них сказано: чужая душа – потемки.

«Я сделал многое, – думал Эрей, петляя знакомыми переулками, – но далеко не все. Мало отвести оружие, парируя удар, нужно отсечь направляющую руку. Нужно вернуться на два года назад, вспомнить все, что так хотелось забыть, и вычислить нанесшего рану. Обещаю тебе, государыня, что смогу, не кривя душой, объявить: я сделал все, что в моих Силах. Обещаю!»

Здесь, в благочинных тихих кварталах под крылом Храма, жили почтенные горожане, крупные купцы и лавочники. Эти не отводили взгляда, напротив, кланялись и гостеприимно распахивали двери, иные столетние старцы провожали его, оглаживая бороды, мол, как же, как же, помним, был такой славный рыцарь при государе Гароне, совсем не изменился, только глаза почернели, глаза!

Простой булыжник мостовой сменился мозаикой, и Эрей поднял голову, щурясь на белизну куполов Храма Единого. Без особого энтузиазма и почтения осмотрев переплетение башенок, арок и колонн, маг тронул лоб и пробормотал краткую молитву Князю. Темные не понимали архитектуры светлых: в мире много прекрасных гор – истинных храмов Единого, таящих в недрах и камни, и руды; зачем нагромождать нелепицы, норовящие затмить Небеса? Воин, спящий в его душе, был солидарен с магом и великолепию большого Храма предпочитал строгость часовни в забытой всеми цитадели.

Уверенным четким шагом Эрей пересек площадь и замер перед выложенной белым мрамором чертой. Светлый круг, защита от непрошеной нечисти. Маг кивнул и преклонил колено у круга, исподлобья оглядывая окрестности. Коснулся чернеными ногтями едва заметных выбоин в мозаичной кладке, всмотрелся пристальней, щуря раздраженные солнцем глаза.

Неистертые яркие пятна выдавали следы давних молний – сгустков освобожденной энергии кремния, восстановленный узор местами не совпадал, но требовался особый взгляд, чтобы поймать эту разницу. Память, хваленая ублюдочная память, начала обратный отсчет, выхватывая из прошлого секунды, растягивая их, разминая, лепя фигурки и расставляя по площади. Здесь лежало тело несчастной, за миг до смерти пришедшей в себя Сэнни. Он, Эрей Темный, стоял над демоницей и смотрел сверху вниз, не понимая, отказываясь понимать, что убил ее, убил насовсем, в последний раз. Убил! Что‑то кричал обезумевший Рад, узнавший, наконец, фаворитку; выл над матерью пятилетний мальчишка, и невольный убийца едва выдерживал его полный отчаянной ненависти взгляд, понимал, что должен убить и мальца, – и не смел поднять руку с ритуальным ножом.

«Трус! – мысленно хлестнул себя маг, но тотчас возразил, как припечатал: – Рыцарь не тронет ребенка. Через совесть не переступишь».

Потом мальчишку прикрыл сиреневый шелк парадного платья, и во взгляде рыжеволосой девушки магу чудилась оледеневшая река с ломким сухим тростником презрения. Презрения в глазах Лорейны Эрей не выдержал.

Он вспоминал миг за мигом, четко разделяя чужие слова и жесты, искал зацепки, уверенный: был на площади некто скрытный, следивший за демоницей, это его проклятье, брошенное наудачу, накрыло Рандиру, пропитало нутро и затаилось до срока. Что‑то мелькнуло на грани сознания, кто‑то знакомый проявился на площади; маг нахлестывал память кнутом, всматриваясь, заклиная, прокручивая краткий миг снова и снова. Высокая фигура в светлом плаще, гость незваный, нежданный… Ну же! Еще!

Его накрыла неясная тень, заставляя вскинуться в защитном жесте; Эрей поднял голову и мгновенно обжегся о невозможную зелень взгляда.

– Истерро, – прошептал маг, опуская веки. – Как кстати.

– Здравствуйте, советник, – мягко сказал Истерро, несмело улыбнувшись в ответ. – Рад вашему возвращению.

Истерро, Голос Рудознатца, держал защиту. Капли пота стекали за ворот мантии, едкие слезы прожигали глаза, но он смотрел и держал, хрипя из последних Сил, надрываясь и надрывая Эфир бесполезной мольбой о подмоге.

Там, за белой чертой, снося охранные заклинания, прорывалась в Храм демоница, отмеченная клеймом. Демоница, готовая убивать. А за его спиной стоял Император с юной супругой‑варваркой.

Обвенчавший их отец Маглёр упал замертво, сгорев в единый миг, точно кто‑то ткнул отравленной иглой в заговоренный воск; его скрюченное тело лежало на полу, но Истерро не мог отвлечься: подставив плечи под чужое заклятье, он пытался слиться с угасающим Кругом.

За Кругом бесновалось чудовище, и Белому брату казалось: кто‑то метит иглой и в него, кто‑то сдувает магию с Круга, нарочно расчищая твари дорогу. Он не знал, что еще предпринять, и понимал, что умрет, и готовился к смерти, но держался, Единый, держал чужой купол, делая собственным.

«Она одержима!» – билась в голове одинокая никчемная мысль.

Он был также одинок и никчемен… Он тщетно силился понять, отчего не случилось в Храме иных Братьев, он не мог уловить, кто и зачем глушит его отчаянный призыв.

«На помощь!»

Боже Единый, ему бы щит!

Щит! Щитом Императора называли советника, Эрея Темного!

Истерро, как мог, представил мага, страшное лицо с убитой мимикой, волосы, заплетенные в косу, посох и почему‑то руки – заостренные почерневшие ногти в древних охранных рунах. До хруста стиснув аметистовый перстень, потянулся, нащупывая нить, ужаснулся тому, что творит, но иного выхода не было: ему, светлому, требовалась помощь Тени! Маг был в пути, он уезжал из Столицы, но крик настиг, натянул поводья, заставил завертеть головой с перекошенным от усилия ртом.