Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 121)
И письмо Остермана действительно указывало ей пути, и по мере того, как она читала его, её страх вновь сменился решимостью, и надежды вновь возрождались в её сердце.
На этот раз Остерман писал ясно и определённо. Он начал с того, что, хотя чужеземец, он глубоко и искренно любит Россию, которой отдал всю свою жизнь. Он был почтён дружбой великого императора, вознёсшего Россию на небывалую высоту. Русский народ — великий и могучий; Пётр I пробудил его силы, несмотря на противодействие окружающих. И если он сделал то, что сделал, то только потому, что был самодержавен! Если бы его власть была кем‑нибудь ограничена, то весь народ восстал бы против его новшеств, противных невежественным традициям большинства. Исходя отсюда, Остерман писал, что как человек, посвятивший свою жизнь России, он видит залог её счастливого процветания на всех путях в непоколебимости самодержавия. Он умолял императрицу быть твёрдой и решительной, потому что народ на её стороне. «Кучка олигархов не должна внушать вам страха, — писал он. — Пусть они знатны и имеют сторонников, но есть столь же знатные персоны — их враги и сторонники императрицы». Дальше Остерман ярко изобразил положение. Знатные лица недовольны тем, что обойдены верховниками, — Черкасский, Трубецкой, Салтыков. Шляхетство хлопочет о льготах, но оно предпочитает получить эти льготы не из рук верховников, которым не верит и которых боится, а из рук императрицы. Духовенство во главе с Феофаном, ненавидимое князем Дмитрием Голицыным, всецело на стороне императрицы. В гвардии сильное недовольство. Ещё со времён Петра I все озлоблены против Алексея Долгорукого, ныне члена Верховного Совета, гвардия ропщет, видя, в каком порабощении находится императрица. Остерман советовал проявить свою державную волю. Чтобы привлечь на свою сторону гвардию, он советовал императрице объявить себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов. Он писал, что примет меры к тому, чтобы эти дни караул у дворца состоял из преданных людей. Это провозглашение будет первым ударом врагам самодержавия. Что будет дальше — по прибытии в Москву, — покажут обстоятельства. Остерман просил довериться ему и преданным людям. В заключение хитрый и предусмотрительный вице-канцлер просил уничтожить это письмо. Но Анна и сама боялась сохранять его.
Впервые перед ней ясно обнаружилось положение вещей. Она увидела, что может бороться. Бороться. Да. Но если поражение? Если верховники рассеют её сторонников прежде, чем они сплотятся? Пример Ягужинского ясно показал, что они не остановятся ни перед чем.
Объявить себя полковником Преображенского полка, капитаном кавалергардов, вопреки кондициям. Ведь она никого не может жаловать чином выше простого полковника. А почётное звание поручика Преображенского полка равнялось генерал-майору. Фаворит покойного императора, обер-камергер, генерал-аншеф Иван Долгорукий, был лишь майором Преображенского полка.
«Никого не жаловать, — думала императрица. — А себя? Того нет в кондициях. И Пётр I, и его вдова, и его внук — все были полковниками Преображенского полка. Это звание неразлучно с короной. Я так и скажу Василию Лукичу. Вот это действительно будет презент!»
И, несмотря на свои горькие мысли, Анна невольно улыбнулась.
XIV
Никогда залы дворца имеретинской царевны не видели такого общества. Это был первый торжественный большой приём новоизбранной императрицы перед въездом её в Москву.
В красных камзолах, в гренадерских шапках вокруг заранее приготовленного возвышения, на котором под красным бархатным балдахином, затканным золотыми двуглавыми орлами и увенчанным императорской короной, было поставлено тронное кресло, стояли преображенцы и кавалергарды. В этот день во главе преображенцев был Семён Андреевич Салтыков, а во главе кавалергардов — граф Фёдор Андреевич Матвеев.
Остерман сдержал своё слово. И офицеры и рядовые были на этот день подобраны из самых ярых ненавистников верховников. Это было умело устроено главным образом Салтыковым и графом Матвеевым.
Залу наполняли представители знати и высшего шляхетства. Впереди всех стояли сёстры императрицы и цесаревна Елизавета. В стороне от них, тоже на первом месте, стояли иностранные резиденты, окружённые блестящей свитой: датский — Вестфален, французский — Маньян, саксоно-польский — Лефорт, цесарский — граф Вратислав, испанский — герцог де Лирия и де Херико…
Среди свиты, окружавшей французского резидента, выделялся чёрный камзол виконта де Бриссака с брильянтовой звездой ордена Благовещения на груди.
За царевнами стояли придворные дамы в чёрных одеждах, с траурными уборами на голове. Цесаревна Елизавета ревнивым взглядом оглядывалась на Лопухину, ослепительную в своей красоте, обращавшую на себя всеобщее внимание.
Архиепископы и члены Синода стояли тёмной толпой во главе с Феофаном.
Цветные, шитые золотом камзолы генералитета и придворных чинов наполняли залы.
Был и граф Рейнгольд, и при взгляде на Лопухину его сердце наполнялось гордостью. Никто вокруг не мог соперничать с нею в красоте, даже Варенька Черкасская, стоящая с ней рядом, признанная первой красавицей Москвы. А Лопухина — первая красавица и Москвы н Петербурга. Даже надменная княжна Юсупова со своими трагическими глазами и строгим и нежным профилем!
Но были ещё глаза, которые глядели на Лопухину не с гордым тщеславием, а с бесконечным обожанием. Это были глаза Арсения Кирилловича.
Вместе с Дивинским он замешался в блестящую толпу, и оба были заняты исключительно этой группой женщин, среди которых были Лопухина и Юсупова.
Все с нетерпением ожидали императрицу. А императрица в это время, уже совершенно готовая, ожидала в своей комнате прихода верховников. Около неё находился неизбежный Василий Лукич.
Верховники были в соседстве, в доме, занимаемом Михаилом Михайловичем Голицыным — младшим, — за три дома от дворца. Там они в последний раз внимательно прослушали речь, которую должен произнести перед императрицей Дмитрий Михайлович.
— Однако уже пора, Василий Лукич, — произнесла императрица в видимом волнении.
— Я уже послал оповестить господ членов Верховного Совета, что ваше величество изволите быть готовы, — ответил Василий Лукич.
Среди расступившихся блестящих мундиров медленно и важно приближались к трону члены Верховного тайного Совета.
— Пять королей России, — шепнул Лефорт, наклоняясь к уху Маньяна.
Маньян пожал плечами.
Следом за верховниками правитель дел Совета, Василий Петрович, торжественно нёс на серебряном вызолоченном блюде «кавалерию Святого Андрея и звезду».
Верховники остановились у ступеней трона. Наступал торжественный момент. Все обратили внимание на то, что верховники как бы жалуют императрицу орденом, принадлежащим ей по праву рождения.
Лицо Дмитрия Михайловича было величаво — спокойно. Энергичные и суровые лица фельдмаршалов вселяли невольное уважение. Головкин, хотя и канцлер, был как‑то незаметен, а надутая, напыщенная фигура князя Алексея Григорьевича возбуждала улыбки. Он гордо озирался вокруг, словно при Петре II. Но долго не мог выдержать важного вида, и то и дело суетливо обращался к своим соседям. Но от него нетерпеливо отворачивались.
Алексей Григорьевич сегодня опять получил «реприманд» от своей дочери, государыни-невесты, Екатерина опять отказалась поехать.
Императрица вышла, низко поклонилась присутствующим и, медленно поднявшись по ступенькам трона, остановилась у кресла. Сопровождавший её Василий Лукич присоединился к верховникам. На ступенях трона остановилась Юлиана и Адель. Маленький Ариальд, поправив шлейф императрицы, стал за высоким креслом, так что его почти не было видно. У двери неподвижно остановился Артур Вессендорф, тоже сопровождавший императрицу.
Тогда выступил вперёд Дмитрий Михайлович и среди напряжённого молчания начал громким, уверенным голосом:
— Благочестивейшая и всемилостивейшая государыня…
Он на минуту приостановился, как бы давая всем время вникнуть в самую фразу обращения, без обычного прибавления «самодержавнейшая».
— Мы, всенижайшие и верные подданные вашего величества, члены российского Верховного Совета вместе с генералитетом и российским шляхетством, признавая тебя источником славы и величия России, являемся вручить тебе твой орден Святого Андрея, первейший и самый почётный…
Бледная, с опущенными глазами, слушала Анна речь Дмитрия Михайловича. Каждое слово этой речи, начиная с самого обращения, отзывалось в её душе обидой. Она чувствовала себя униженной.
Гнев и обида кипели в её сердце. Она плохо слушала, что говорил дальше Дмитрий Михайлович. Самый тон его, свободный и властный, походил на тон владыки, награждающего своего подданного. Но вот её слуха коснулись слова:
— …Благодарим тебя и за то, что ты соизволила подписать кондиции, которые нашим именем предложили наши депутаты на славу тебе и на благо твоему народу. Вот почему, всемилостивейшая императрица, мы все явились перед твоим величеством… Примите сие милостиво и положитесь на нашу ненарушимую верность к особе вашей…
Анна овладела собой. Затаив боль и обиду, чувствуя себя бессильной перед этими самоуверенными и смелыми врагами, заключённая в железное кольцо их упрямой воли, она подняла голову и обратилась к собравшимся.