Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 4)

— Мама, я не голодна, мне надо делать кое-что по учебе.

Дохромав до ванной, мою руки после улицы и вздрагиваю, глядя на себя в зеркало. Тушь размазалась гораздо сильнее, чем я думала. И такой меня видел Роман Романович. Какой позор. Быстро умываюсь, вытираю полотенцем лицо.

— Ты умрёшь, если не будешь ужинать. Вначале тебе будет не хватать витамина Е, потом витамина А, потом витамина В.

Я бросаю сумку на пол и включаю компьютер, скидываю одежду, бросая её на стул.

— Днём я ела сосиску, кусок хлеба и сто грамм капусты с огурцами, запила всё это компотом.

— Этого мало. Твои диеты тебя угробят.

Я знаю, как избавиться от мамы и заставить её перестать доканывать меня с ужином.

— Мама, скажи мне, пожалуйста, кем был мой отец?

Мама тут же становится ровно, потом, проходит через комнату, начинает таскать туда-сюда шторы. К нам присоединяется дед с извечным вопросом «Кто вы такие!?».

— Я тебе рассказывала, что он был преподавателем в университете, который я закончила. Он был женат и…  Я просто оставила тебя, когда узнала.

— Шлюха! — очень в тему выдает дед.

Я, усмехнувшись, включаю музыку. Если это правда, то поговорка «яблочко от яблоньки недалеко падает» — это прям наш случай.

— Наташ, если только какой-то преподаватель к тебе полезет или начнет сыпать намеками, то ты сразу же расскажи мне.

Я снова смеюсь, представляя картину того, как Роман Романович начинает сыпать намеками в сторону неуклюжей  Ивановой.

— Я обязательно тебе расскажу мама и сделаю обличающие его в разврате снимки.

Самый близкий мне человек, вздохнув, уходит, прихватив с собой дедушку. А я открываю социальные сети. Видела бы мама мой сон, ещё подумала бы кого надо спасать. Меня или профессора Заболоцкого.

Инстаграма у профессора, конечно же, нет. Но он есть у жены его брата. Путём сложных поисков и долгих выяснений паролей и явок мне удалось вычислить человека, на фотографиях которого часто присутствует мой любимый мужчина. Заболоцкая Варвара — актриса нашего  драматического театра, и именно в её сториз профессор появляется с завидной регулярностью.

Вот и сейчас она сфотографировала огромную тарелку жратвы, а потом себя рядом с профессором. Ревность кислотой обливает сердце, и я даже хочу понаписать ей всякого в личку. К счастью, я сдерживаюсь, но на месте мужа этой  актриски, я бы задумалась, почему его женушка так часто фотографируется в компании красавца-брата. Еще и мама двух детей, бессовестная. Муж у неё, кстати, не очень. Здоровый какой-то. То ли дело Роман Романович. Делаю скрин и сохраняю себе. Хорошо, что люди придумали инстаграм, так бы у меня никогда не было фотографий любимого профессора.

На следующий день мне стоит немалых усилий добраться в универ вовремя. Больно в любой обуви, поэтому между парами я сижу на подоконнике и слежу за тем, как люди ходят в столовую, носятся между этажами, в общем, живут полной жизнью.

Сердце пускается в пляс, когда я замечаю Романа Романовича, он спешит по коридору, привычно уткнувшись в свои бумаги.

— Здравствуйте, — кричу я как можно громче, совсем забыв, что он угрожал мне деканатом.

— Добрый день, — бросает Заболоцкий, даже не подняв на меня головы, и проходит мимо.

И когда он исчезает из виду, я говорю вслух самой себе вместо него:

— Здравствуй, красавица Иванова, как твоя нога? Что сказал врач? У тебя всё ещё осталась возможность ходить, или это уже протез?

До звонка остаются считаные минуты, и я решаюсь двинуться к аудитории. Всё же мне необходим запас по времени.

— Иванова, журнал группы на вашей кафедре, сбегай, пожалуйста, ты у нас зам старосты, а саму старосту я не наблюдаю. — Сталкивается со мной в проеме англичанка, которую, к слову, я теперь особенно сильно «обожаю».

Не успеваю поставить её в известность о неожиданно  нахлынувшей на меня инвалидности, как она спускается вниз по ступеням. Она, кстати, тоже могла бы вспомнить инцидент на пешеходном переходе. Так советы раздавала, что я головой не успевала вертеть. Но с такими ногами временная амнезия ей даже к лицу.

— Ева, сходи, пожалуйста, за меня на кафедру.

— Не могу, Наташка, списывать надо, она сказала проверять будет. — Чиркает что-то в тетрадке подруга.

— Паньков, у нас сложились непростые отношения, но может ты сходишь за меня?

— Ты издеваешься, Иванова, у нас тридцать секунд есть ещё, я успеваю. — Списывает он с той же тетради, что и Евка.

Остальных спрашивать бесполезно, они орут и прыгают, ржут, кидаются бумагой, как обезьяны во время спаривания, и это филологи, интеллигенция, один из самых крупных вузов страны.

Приняв решение ковылять к кафедре, я уверенно хватаюсь за перила. Ну вот и буду идти полпары, раз на то пошло.

На кафедре тихо, кажется, никого нет. Я приоткрываю дверь и медленно хромаю к столу, где свалены в стопку журналы групп. Я знаю, что он здесь, я его чувствую, потому что сердце не обманешь. Ну, или какие-то другие органы.

— Иванова, что вы здесь делаете? Пара давно началась.

Какая прелесть, он запомнил мою фамилию.

— Ищу журнал нашей ФФ–12. — Роюсь я среди пластиковых папок.

— Журнал надо брать заранее. До звонка.

То ли любовь моя слишком сильна, то ли нога болит как-то чересчур активно, но этим своим замечанием он меня злит.  Говорят же, любовникам нельзя работать вместе. От последней мысли мне становится смешно.

— Извините, Роман Романович, но до звонка я доползти сюда не успела, — с улыбкой смотрю ему в глаза.

Что удивительно, он в мои тоже смотрит.

— Кстати, как ваша нога?

Зрительный контакт длится до неприличия долго, возможно, Роман Романович пытается запомнить мою внешность, но я чувствую, как внутри всё пылает огнём. Душа поёт песни, а девичье сердце подпрыгивает, как будто нормативы сдаёт на уроке нашего физрука Лаврентия Геннадьевича, «вверх-вниз», «вверх-вниз».

— Моя нога работает в оптимальном режиме, профессор.

Я выпрямляюсь, запихивая журнал под мышку, и бочком пытаюсь красиво удалиться с кафедры, держу путь к двери. Всё же в деканат идти желания нет, несмотря на чудесную компанию.

Роман Романович опускает холодный, ничего особенно не выражающий взгляд на мои безразмерные джинсы-бойфренды и произносит следующее:

— А мне кажется, она у вас в аварийном состоянии, Иванова. Инцидент ужасающий, могли бы и не приходить в университет сегодня.

— Больничный мне не положен, и врач, сжалившись, предлагал остаться дома под подписку о невыезде. Кстати, отличный специалист: пускает кольца дыма в лицо пациентам, а потом долго смотрит, как они откашливаются. — Делаю перерыв на вдох. — Но я не стала следовать его рекомендациям — выбрала грызть гранит науки. Вдруг пропущу что-нибудь важное. — Пожимаю я плечами, улыбнувшись.

И чего он только уставился на меня? Может, с моим лицом что-то не так? Зубную пасту я что ли плохо смыла?

— Занятно. Выходит, по вашей ноге проехало две с половиной тысячи килограмм металла, а вам хоть бы хны. Да вы у нас Женщина-Халк, Иванова.

Так себе комплимент, мог хотя бы Чудо-женщиной назвать или Чёрной вдовой, а то Халк. Будто я зелёная и большая. О! Резко пугаюсь — может, я зелёнкой перемазалась? Да нет, я вроде не имела с ней дела. Чуть отклоняюсь, пытаясь заглянуть в стеклянную дверцу шкафа.

А Заболоцкий чешет подбородок, присаживается на край стола и, скрещивая руки на груди, прищуривается, осматривая меня.

Что-то мне это не нравится, вот сейчас он вспомнит про деканат, и мне капут с пипцом на пару. Второй день я с профессором в близком контакте и могу сказать — с такого расстояния очень заметно, что между нами ещё одна я. Ну, то есть ровно восемнадцать лет разницы. Он горячий мужчина, очень нравится мне внешне, и эта его способность знать всё на свете. Мне кажется, не существует вопроса, способного поставить его в тупик. А его глаза? Красивее у мужчины я просто не видела. Он взрослый, мужественный, от него пахнет умением и опытом. Это не глупый одногруппник, который двух слов связать не может. С Заболоцким даже ругаться, я уверена, очень интересно. А если пойти с ним на свидание? Смотреть вместе какой-то фильм? Он способен довести до оргазма только своими комментариями. Я не пробовала, но уверена, что это так. Хотя, что я пробовала? Я вообще ничего такого ещё не пробовала. Как много бы я отдала за возможность просто прижаться к нему.

— Я думаю, Иванова, что вам всё же стоит поменьше ходить и побольше лежать.

Снова начинаю краснеть.  А Роман Романыч разворачивается к своему столу, прочищая горло.

— Поменьше напрягать ногу. — Пауза. — Вы на пару не спешите?

— Да нет, конечно.

Я расплываюсь в улыбке. Что я там у англичанки не видела?

— Вы остроумная, Иванова, не так ли? — Ещё раз чешет подбородок профессор и щурится, продолжая меня разглядывать, наощупь за спиной что-то выискивая.

Это ещё что за «День Розовой Пантеры»? Какая ему разница остроумная я или нет? Я ему что, понравилась? Ну, этого не может быть. Он же взрослый. А я — это просто я. Глупая девчонка в кедах и широченных джинсах, с хвостиком на макушке. Я, конечно, уже голосовать могу и даже гулять после двадцати двух по закону, но мне казалось, он ко всем нам — первокурсникам — относится как к неразумным детям, ограниченной молодежи и недоразвитым личностям. Боже, а вдруг в его глазах я особенная? Вдруг это оно? Чудо?! Вдруг ему нравится то, как я…